18. Плохо. Страшно. Убивает

Сердце билось с частотой взмаха крыльев колибри. Я не заметила, когда поцелуй закончился. Голос Мирона холодный и острый как нож разрезал тишину: – Я развяжу тебе руки, если ты пообещаешь не пытаться выпрыгнуть на ходу. Плохо. Страшно. Убивает. – А если я пообещаю и обману? Он потянулся к ремню и распутал его. Затем машина тронулась с места. – Ты обещала никогда не врать мне, – ответил он, неглядя. Мы ехали молча. В машине играла какая-то невероятно безысходная, тоскливая музыка. Под нее хорошо вскрывать себе вены и опускаться под воду в горячей ванной. Я отвернулась к окну и смотрела на свое отражение, мерцавшее ночными огнями города. Он молчал, вопросов ко мне у него не было. Что ж, видимо, это все. Конец моей сказки. – Почему ты не сказал, как тебя зовут на самом деле? – спросила я, не поворачивая головы. Он немного помедлил и спокойно ответил: – Меня никто Костей не зовет. Даже родители. Только Тоха и Батыр. Он не хочет со мной разговаривать, это слышно по голосу. Но терять было уже нечего: – Почему у тебя нет телефона? Снова недолгая пауза и тихий ответ: – Если ты хочешь кому-то что-то сказать, ты идешь и говоришь это в глаза. Сильно. А я слабая. Я не могу смотреть ему в глаза. Боль не отпускала, а только усиливалась. И что теперь? Он просто высадит меня и уедет? Навсегда? Я не пойду домой. Я живу на 6 этаже, мало что сейчас удержит меня от желания получить ответ на вопрос «Почему люди не умеют летать?». Мне не за что зацепиться, у меня нет якоря, нет желания делать следующий вдох. Сколько слез за один день может пролить одна женщина? Мои когда-то же должны закончится? Мы остановились у подъезда, но я сидела неподвижно. Он вышел и открыл мне дверь. Я, помедлив, вышла, но осталась стоять на месте, а Мирон направился к подъезду. Пришлось молча идти за ним. Решил закончить со мной внутри, без свидетелей, видимо. Или знает, что домой я не хочу и решил удостовериться, что я добралась до квартиры. Так ему будет спокойнее меня бросить? Это он еще не знает о вопросе про полеты. Он зашел в квартиру вместе со мной, не разуваясь, прошел в ванную и я услышала шум воды. Топить меня собрался? Или наполнит ванную и положит рядом лезвие бритвы? Но через несколько секунд вода стихла и Мирон вышел с мокрой головой. Когда он подошел, от него веяло холодом ледяной воды. Я стояла у него на пути и преграждала собой выход. Он должен был меня оттолкнуть, чтобы открыть входную дверь. Но он просто остановился напротив и смотрел на меня. – Что случилось сегодня утром? Почему ты меня прогнала? – спросил он так, словно сегодня ничего вообще не произошло. – Я встретила Ежову, – ответила я без эмоций, но дрожащим голосом. – Кто такая Ежова? И тут я влепила ему пощечину такую сильную, что у меня ладонь загорелась и не знаю, кому из нас было больнее. Брызги воды с его мокрой головы с шумом врезались в стену. А он улыбнулся и поцеловал меня, запутав все еще сильнее. Поцелуй был нежный, легкий и я отстранилась: – Во сколько Ксюша привезла тебе мои ключи? – Я не знаю, она на охране их оставила с запиской. Я забрал ночью, когда приехал домой. Я ударила его снова. Он улыбался. Я не верила ему. Все было так просто, что просто не могло быть правдой. Но верить так хотелось! И он снова поцеловал меня. И я снова отстранилась он него: – Зачем ты поехал в «Пирамиду»? А вот тут он не улыбался. И поцелуя не было. Мирон молчал. Я сделала шаг в сторону и освободила ему путь. Он вышел, закрыв за собой дверь. Вот так: тихо, спокойно, без истерик и скандалов. Дальше провал. Я ведь как-то дошла до постели, как-то разделась и легла в нее. Но я не помнила, спала ли я этой ночью. Если и спала, то не помнила, как проснулась. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку, когда настойчивый звонок в дверь выдернул меня из состояния оцепенения. Я огляделась: за окном было светло. Но я не понимала, сколько сейчас времени. Звонок не унимался, кто-то просто держал на нем палец. Я с минуту шла до двери. Алька смотрела на меня таким взглядом, которого я у нее никогда не видела. Я всегда считала ее простушкой недалекого ума, но сейчас этого не было. Она точно была другим человеком. Или это я стала другой. – Батыр поехал к нему, – начала она и это было странно, потому что Алька обычно спрашивала, а не докладывала. – Уехал еще ночью, мы из «Пирамиды» сразу после вас ушли. Ника у меня всю ночь просидела. А Антон сейчас поехал к ним… к Косте. – Его Костей никто не зовет, – мой голос звучал отрешенно и безысходно. – Вика, ты в порядке? Я бросила взгляд на окно: – Сколько сейчас времени? – Скоро восемь. Я кивнула. – Вика… – Я не могу, Аля. Я не смогу сейчас все рассказать и объяснить. – Ну, – помедлила она, – мы кое-что знаем. Он говорил о тебе постоянно последние две недели. Бася мне рассказал. Мы только не знали, что это именно ты. И… – И ты не знаешь, как мне рассказать ВСЕ, что рассказывал Бася, а не только то, что он обо мне говорил постоянно, да? Она молчала. Мне и не нужны были ответы. – Я хочу остаться одна. – Я не уеду, – выпалила Алька. – Я хочу. Остаться. Одна, – я смотрела на нее взглядом полным мольбы. – Пожалуйста. Завтра все будет хорошо, но сейчас уходи. Она вздохнула и поднялась. Подошла ко мне, чтобы обнять, но тут же положила ладонь мне на лоб: – Господи, Вика! Да ты горяченная! Где у тебя градусник?! Провал. Темно. Понимаю, что горячо, но дрожу от холода. Алька сидит рядом. Увидев, что я открыла глаза, она погладила меня по голове как мама и прошептала: – Мне пора, Бася приехал за мной. Я оставила тебе таблетки вот здесь. Вот вода. Вот твой телефон. Звони мне сразу, если что-то надо будет. Завтра на работе я напишу за тебя служебку Пузану, а ты выздоравливай. Она поцеловала меня в лоб, погасила лампу на столике у кровати и ушла. Я подождала минут пять, с трудом села, ощупью нашла мобильник и отключила его. Опираясь на стены и дверные косяки, кое-как добралась до прихожей и щелкнула замком двери. Сил почти не осталось. Стало очень-очень жарко и страшно. Провал. *** Мирон никогда не испытывал чувства страха. Он этим чувством по жизни не пользовался. Поэтому сразу его не распознал. Ее вопль на всю квартиру «Больно!», ее бешеный взгляд, бессвязная чушь, которую она лепетала – все это не поддавалось оценке. Хлопнув дверью, он, кипя злобой, сбежал вниз по ступеням, сел в машину и резко тронулся с места. Кружа по городу, он перебирал в голове варианты. Такие истерики устраивают, когда узнают про измены. Она могла узнать что-то про него у себя на работе, там пару-тройку раз он засветился. Что было не удивительно, учитывая, какой огород там дядька развел. Влада разумно держалась на расстоянии в течение всей поездки, за это она ему и нравилась всегда: прагматичная и расчетливая шлюха. Очень красивая шлюха. Мирон был уверен, что она не стала бы рассказывать, в чьем номере он провел первую ночь. И все-таки что-то произошло именно сегодня. Но кто тогда? Страх ощущался привкусом свинца и крови во рту. Страх, что он упустил Высоцкую, что не смог ее удержать, не справился с ней. Истерика! Он никогда при таком не присутствовал. Обычно от общения с женщинами он получал исключительно удовольствие: моральное и физическое. Они тоже все всегда оставались довольны и истерик не закатывали. Надоедали? Да. Пытались разыскать, искали еще встреч? Да. Иногда он удовлетворял их желания. Ему нравилось удовлетворять их желания и видеть, как они подсаживаются на него точно на наркотик. Вика. Он получил все, чего хотел. Почему он сам не ушел от нее до сих пор? С любой другой это закончилось бы еще неделю назад. Вика сказала, что любит его. А он промолчал и ничего на это не ответил. Они все ему это говорили, это и было сигналом к тому, что пора все заканчивать и идти дальше. Но с Высоцкой все не так. Он чувствовал что-то сродни ответственности – тоже новая эмоция в его коллекции. Он все знал о себе: бессовестный, испорченный, похотливый, наглый, жестокий и чертовки привлекательный, но безответственный и бесстрашный. Он взял ее ключи и оставил их у себя. Потому что это было правильно. Потому что он так сам хотел. Желание держать ее под контролем было похоже на необходимость пить воду каждый день. Страх что-то упустить убивал в нем способность говорить и действовать разумно. А, как бороться со страхом, Мирон не знал. Поэтому, подъехав к своему дому, он зашел в магазин, купил бутылку виски и только потом поднялся к себе. В свою берлогу. Квартирой это назвать было сложно. Кроме ванной комнаты, и кровати посреди всего оставшегося свободного пространства тут больше ничего не было. Разве что, барная стойка, отделявшая кровать от входной двери и перекладины с вешалками для одежды. Ни телевизора, ни кухонной плиты, ни даже чайника здесь не было. Стаканы из гладкого стекла, пара тарелок и набор японских ножей – и это все. Холодильника ему хватало встроенного в стойку: охладить пару пива и этого достаточно. Сюда не планировалось приводить женщин, сюда приходила только одна, у нее были ключи и она мыла полы, выносила пустые бутылки, мыла стаканы, меняла постельное белье и приносила одежду из химчистки. Он редко ее видел. Очень напоминало номер в отеле. Здесь он только спал. Жил он там, за дверью. Плеснув виски в бокал, Мирон чертыхнулся, потому что раздался звонок в дверь. – Здоров. – Здоров. Мирон и Батыр обнялись привычными жестами. – Будешь? – Мирон поднял бутылку и чистый стакан. Батыр посмотрел на него с укором. Мирон прекрасно знал, что он не пьет. – Че случилось? – Я ее люблю, – ответил он, осушив свой стакан и плеснул в него следующую порцию. – Зашибись, братан. А чего бухаешь тогда? – Она меня выгнала, – он опрокинул второй стакан. – Тогда понятно, за что ты ее любишь, – усмехнулся Батыр. – Обычно у тебя все наоборот. – Вот скажи мне, Батырыч: как может быть человеку одновременно так охуительно и так хуево? Она любит меня – это охуительно. Для меня, – он уточняюще поднял указательный палец. – Я люблю ее – а это хуево. Для нее, – третий стакан опустел. – Хреновый расклад. Для нее у тебя вообще позитивного варианта не предусмотрено? – Ты на меня посмотри! – Мирон сорвался на крик. – Я ее раздавлю! Она мягкая и послушная, скажу: прыгай – прыгнет, я знаю. А я ведь скажу! Батыр подошел и отодвинул от Мирона бутылку. – Ты с тех пор, как познакомился с ней, сам на себя похож. Меня задергал, Алька бесится, думает, что я с тобой ночами по телкам катаюсь. Или остановись и купи себе телевизор и телефон и попробуй жить как все. Или уходи. Как обычно. Мирон зажмурился, сдавил ладонями виски и взъерошил волосы. – Она умная, Батырыч. Она все правильно сделала и послала меня нахер! Но вот от этого то и хреново. Я так-то, вроде как, могу и телик поискать себе. Такой на всю стену, знаешь… Не в телике же дело. Мне без нее нахер ничего не надо. – Подстава, братан, – Батыр с улыбкой за плечо притянул друга к себе. – А я-то хотел тебя попросить девочку одну расслабить. Мирон поморщился и отстранился. – Аля просила, это ее подруга. Выручай. У нее там че-то с парнем не то: рыдает, страдает девочка. – Алина подруга? – поднял бровь Мирон. – Эта, которая «Стройное бревно»? – «Красивое бревно», – поправил его Батыр, уточняюще подняв указательный палец. – Подстава, – согласился Мирон и они оба засмеялись в голос. – Ну, так ты ее на «бревно» не проверяй. Алина подруга же, говорю. Я тебе сам лично за девочку голову оторву, если что. «Красивое» – этого тебе на сегодня хватит. Тем более, Аля сказала, что она прям расцвела за последнее время. С испанцем каким-то закрутила, а негодяй девочку обидел. – Негодяя накажем? – Мирон прищурился. – Сам сдохнет, – улыбнулся Батыр. – Как зовут нашу девочку? – масляным голосом, подняв бровь, спросил Мирон. – Будешь ржать, но тоже Вика! И они захохотали.