19. Сны как тест на реальность

Когда Мирон понял, кто перед ним сидит, он испытал чувство, которое не мог объяснить, но оно было сродни желанию поджечь фитиль ядерной бомбы. Высоцкая сейчас была ребенком, который вилкой пытается расковырять электрическую розетку Наказать! Наказать так, чтобы она запомнила надолго, потому что, твою мать, она не должна этого делать больше никогда! И ей нельзя ходить в таком виде в такие места. Ему захотелось прямо здесь перекинуть ее через колено, задрать это бессовестное платье (которое он, как ему припоминалось, уже видел на Нике и оценил тогда однозначно) и отшлепать ее по заднице, да так, чтобы пару дней сидеть не могла. А потом сразу повалить ее на пол и наказать уже совсем иначе. Если он сейчас так ее захотел, то и остальные тоже: все ж с глазами и живые. Невыносимость осознания того, что кто-то хотел ее так же, как он сейчас, отключили почти все здравые мысли. Его Вика не должна так себя вести. Злоба и негодование вскипали в нем как в вода в чайнике. Он понимал, зачем он сам сюда приехал (познакомиться с клевой телочкой и, возможно, уложить ее спать самым приятным для нее образом, чтобы не злить Батыра) и его накрыло второй волной того самого незнакомого ему чувства страха. Он понимал, что зол настолько, что может убить ее здесь и сейчас. Он испугался за то, что может причинить ей боль. Сильную, физическую боль. А ведь он никогда еще ни на одну женщину руки не поднимал, если она не была уже без одежды и не просила «пожестче». Но Вика была другой. Она сидела здесь в платье, которое мало что оставляет воображению, и лучше убить ее сейчас, чем понимать, что половина гостей клуба мысленно представляет, как трахает ее. Да, это Батыр остановил его руку, иначе эта сцена закончилось бы не так. Мирон почти не контролировал себя. Чтобы хоть как-то сдержаться, он поставил себе простую цель: увести ее из «Пирамиды» и отвезти домой. И лучше все это сделать молча, потому что он сильно опасался за свой словарный потенциал, который в данный момент напоминал набор из трех слов, которыми можно было описать любую жизненную ситуацию. В машине она вела себя спокойно и отрешенно, Мирон такой ее еще не видел. Что-то подсказывало ему, что лучше довести ее до квартиры. И лучше всего, наверное, уйти. И закончить эту историю, которая выходила из-под его контроля. Уйти сейчас, как сказал Батыр, пока все не зашло слишком далеко. Сказать легко, а как сделать? Она принадлежит ему. Отдать ее, отпустить, вернуть обратно в ее привычную жизнь? Он не мог. Она принадлежит ему, он знает, что для нее будет лучше. Она делала каждый свой шаг в ту сторону, куда он ее направлял. Она думала о том, о чем он хотел, чтобы она думала. Она говорила именно то, что он хотел слышать. Потому она принадлежит ему. И как разорвать этот круг? Мирон вышел из квартиры Высоцкой, но какое-то время просидел в подъезде на ступенях у ее двери. Покурил, поразмышлял и немного успокоился: она не вышла и не побежала никуда в поисках дальнейших приключений, это было приятно. «Я встретила Ежову», – пронеслось у него в голове и Мирон пытался лихорадочно вспомнить, откуда он знает эту фамилию. Звучало действительно знакомо и явно было похоже на то, что эта Ежова была причиной сегодняшней истерики. Потом он вспомнил про Констанцию. Да, отрицать было бесполезно, ее он знал как никто другой. Когда она стонет от наслаждения, ее губы всегда приоткрыты так сладко, что ему бывало тяжело от них оторваться. На спине, чуть ниже поясницы, у нее была татуировка, которая рекомендовала всем, кто наблюдал Ксюшу с тыла, «держать ее крепче и не отпускать», что-то в этом роде. Но Мирон уже очень давно не видел этой надписи, а Констанция – милая телочка без претензий и тараканов в голове. И всегда находит кого-то другого, кто умеет читать. Ксюша и какая-то знакомая Ежова – уравнение не складывалось. А на душе при этом было невесело. Мирон спустился вниз и поехал домой. Так быстро его походы в клуб еще не заканчивались. И вообще к себе домой он после вечеринок почти никогда не уезжал. Даже сейчас он за пару минут может преспокойно устроить горизонтальное продолжение вечера. Выходя из машины и щелкая замком сигнализации, он заметил девушку, которая выгуливала маленькую собачку во дворе. Мирон быстро оценил ситуацию: ночь поздняя, девочка на улице одна – парня нет; на ней майка и обтягивающие спортивные брюки, под которыми не было контуров нижнего белья – фигура что надо, уже приняла душ и собирается спать или вообще не носит белье, а такие, как правило, возбуждаются еще быстрее; девочка молоденькая совсем, курит на улице, не боится прийти домой с запахом табака – живет без родителей; двигается нечетко, но мягко и плавно – недавно немного выпила, видимо; не заторопилась домой, заметив его и даже, спинку выпрямила струной, выставив попку как кошечка, волосы постоянно поправляет, соски сквозь майку даже отсюда видно – девочка сама на все будет готова, надо только улыбнуться и попросить прикурить. По манере ответа Мирону будет ясно, в какую сторону ее уводить. Мог бы? Да, запросто! Хотелось ли ему? Да, хотелось. Но он понимал, что только потому, что со спины она напоминала ему Высоцкую. Мирон поднялся к себе, снова сунул голову под кран с холодной водой и вернулся к начатой бутылке виски, но тут все повторилось, один в один, и на пороге его квартиры опять стоял Батыр. – Она в порядке? Не убил по дороге? – спросил он, проходя. – Она в порядке, – ответил Мирон, театрально закрывая за другом входную дверь. – Нормально все? Аля переживает, ты же понимаешь… – По морде мне дала, – ухмыльнулся Мирон, вспоминая. – Хорошая девочка, – с улыбкой кивнул Батыр. – Нельзя ей с тобой. – Я знаю, – Мирон сделал большой глоток прямо из горлышка. – Что делать будешь? Решил? – Решил. Это точка. Все, хватит. – Значит, ты выиграл, – Батыр смотрел на друга, понимая, что не узнает прежнего Костю. – Выиграл. Мирон запустил бутылкой в стену и она, разбившись, разлетелась на тысячи осколков. В воскресенье Мирон проснулся около полудня и с намерением жить как раньше. Но Высоцкая не выходила у него из головы, и после ужина с Тохой он поехал бесцельно колесить по городу. За полночь он припарковался у ее подъезда и отсчитал по окнам 6-й этаж. Окна были темными. Он покурил, снова бросил взгляд на окна и поехал домой. Девочку с собачкой звали Оля, квартиру она сняла в его доме неделю назад, выглядела явно моложе своих 26 лет, двигалась потрясающе, ибо работала танцовщицей, а на ее соски можно было ключи вешать. В понедельник были занятия в группе Высоцкой, но она не пришла. Мирон поинтересовался у Ксюши, не искала ли она его. Нет, не искала. Тогда он засомневался в правильности всего того, что происходит. И немного заволновался: не случилось ли с ней чего-нибудь. За полночь он скинул на пол одеяло, оделся и снова поехал к ее дому. Окна по-прежнему были темными, а у него по-прежнему были ее ключи и он мог зайти в любой момент. Он поднялся на шестой этаж и остановился, не решаясь вставить ключ в замочную скважину. Он мог зайти, но не стал. Надо оставить ее в покое, ведь она больше не ищет его. Это было досадно и больно резало примерно там, где должно было находится его холодное сердце, но так было правильнее. И он снова уехал. Во вторник он не пошел с утра в зал, как обычно, решив занять этим делом вечер. В зале Батыр сказал, что Вика заболела и на Алькины звонки не отвечает второй день. Мирон резко остановил беговую дорожку, схватил свое полотенце, спортивный шейкер и уже намеревался удалиться, но Батыр схватил его за руку: – Костян, не надо. Ты уже выиграл. Будешь делать еще одну ставку? Мирон резко выдернул руку: – Буду. Теперь надо выкупить душу, Батырыч. Я там сердце в залог оставил… С такой скоростью Мирон еще не ездил по городу никогда. Прыгая через несколько ступеней, он пешком взлетел на шестой этаж и дернул дверь. Заперто. Он быстро открыл замок, распахнул дверь и включил свет: на полу в одной, насквозь мокрой от пота, майке лежала Вика. На лице у нее была испарина и спутавшиеся волосы. Он опустился на пол рядом с ней и нащупал у нее едва заметный ритм пульса. Но Вика оставалась неподвижной и не отвечала, даже когда он затряс ее, что было силы, а кожа ее на ощупь была горячей до ужаса. Мирон подхватил ее на руки и удивился, насколько легче она стала, чем была три дня назад, когда он уносил ее из «Пирамиды». В спальне на столике он увидел ее телефон, не без труда включил его и тут же вызвал скорую. Вика лежала неподвижно и ее тело дышало жаром. Мирон принес из ванной мокрое холодное полотенце и стал протирать горячую кожу. Тогда она неожиданно разлепила сухие и бледные губы и простонала. – Ты меня слышишь, маленькая моя? – спросил Мирон, проводя полотенцем ей по лицу. – Да, – выдохнула она в ответ и он почувствовал неземное облегчение. – Ты что: не могла позвонить Ксюше и сказать, что я тебе нужен?! – Ты мне не нужен, – прошептала Вика, не открывая глаз. – Уверена? – … нет. *** Я осознавала где-то глубоко внутри себя, что это было нереально, но эмоции давили на разум и я отдалась им без оглядки. Это был конец света. Я лежала на асфальте посреди многоэтажного большого города, который медленно плавился. Асфальт был раскален почти до красна и я кожей ощущала адскую горячую боль, но подняться не могла. Я лежала и понимала, что умираю, что еще немного и я просто сгорю. Шум и треск вскипающего бетона и асфальта перемешался со стонами и криками о помощи со всех сторон. А я просто лежала и смотрела сквозь полузакрытые веки на этот ужас и понемногу свыкалась с мыслью о смерти. И тогда я увидела его. Мирона. Он был жив, здоров, спокоен и собран. Он шел по плавящейся дороге, не чувствуя жара. Все вокруг было красным, даже моя собственная кожа начинала уже светиться розовым огнем изнутри, а Мирон был как всегда в белом, со смуглой кожей и улыбкой на лице. Он подходил к лежащим людям, таким же беспомощным, как и я, помогал им подниматься и уводил с собой. Я провожала его взглядом, думая каждый раз, что он больше не вернется, но он возвращался. Мне нужно было просто позвать его и он подошел бы и ко мне, но мои эмоции были сильнее разума и не позволяли издать ни звука. Боль пронзала меня насквозь и я не могла понять, была ли это боль в душе или я просто заживо сгорала. И, если честно, мне было все равно: жить в мире, где Мирон проходит мимо меня, каждый раз спасая кого-то другого, не было смысла. Я закрыла глаза и стала молить о том, чтобы все закончилось. Слезы не успевали скатываться по щекам и сразу испарялись, прожигая мне кожу. – Дай руку, – услышала я рядом его голос. – Дай мне руку, я тебе помогу. Сердце сжалось: он не узнает меня! Для него я такая же, как и остальные люди в этом городе. Нет! Не хочу! Я не хочу жить в таком мире! – Что с тобой?! Ты меня слышишь?! – голос стал еще ближе. – Ты меня слышишь, маленькая моя? Я не ослышалась? Он назвал меня так же, как раньше? Боже, где взять сил, чтобы открыть глаза и посмотреть на него? Видимо, уже поздно. Он слишком поздно подошел ко мне. – Я тебе нужен?! Нет, милый мой, хороший мой. Ты мне больше не нужен. – Уверена? Нет, не уверена. Не уверена, что вообще способна существовать без тебя. Не уверена, благодарить или проклинать небо, которое послало мне тебя. Не уверена, что когда-нибудь получу в ответ от тебя хотя бы часть того, что готова отдать. Не уверена, что ты, сам того не понимая, не убьешь меня, исчезнув однажды: ведь ты не знаешь, что ты теперь мой воздух. Я чувствовала, как медленно отступает жар из моего кошмара, а губы стали слегка влажными. Я ощущала прохладные прикосновения к своей коже, но силы ко мне не возвращались, а сон и реальность еще слишком сильно переплетались. И, возможно, открыв глаза, я не увижу никого. Так зачем их открывать? Не лучше ли сделать шаг назад, обратно в черную пустоту? – Высоцкая, мать твою, да что же с тобой такое?! Где эта скорая?! Ну, давай, маленькая моя, давай, открывай глаза, посмотри на меня! Давай, девочка, давай, поговори со мной! Скажи что-нибудь, чтобы я понимал, что ты здесь! Вика, не молчи, твою мать! И я открыла глаза, понимая, что это не сон. Но ничего кроме стона произнести не смогла, потому что сил у меня почти не было. В ушах шумело и медленно, но громко пульсировало. Он схватил меня за плечи и прижал к себе, а я поразилась тому, с какой легкостью он это сделал, словно я вообще ничего не весила. Я была рада отсутствию сил, потому что не представляла, что говорить и как себя вести с ним теперь. Рассказать все, что я почувствовала? Дать понять, что по его желанию я способна перестать дышать, если он потребует и вручить ему пульт управления мною и моей жизнью? Промолчать и дать этому чувству разорвать меня изнутри атомным взрывом в клочья? Я не знала, что было правильнее. Но здесь и сейчас я уткнулась носом в его плечо, вдыхала его запах, чувствовала его силу, и мне было легко и спокойно. Раздался звонок в дверь и Мирон, аккуратно уложив меня обратно на подушку, вышел из спальни. Меньше, чем через минуту ко мне вошли две женщины в белых халатах с большим оранжевым пластиковым чемоданом. Одна села рядом со мной, положила руку мне на лоб, затем сунула градусник подмышку и стала извлекать из дебрей чемодана какие-то медицинские приборы. Вторая села за мой туалетный столик и стала что-то писать, задавая Мирону вопросы. Он отвечал ей, но не отводил от меня взгляда. – 36,8, Ольга Николаевна, – произнесла та, что сидела со мной, глядя на градусник. – Угу, – не поднимая головы, кивнула Ольга Николаевна. – А сколько было, когда вы ее нашли? – 41,2 дальше мерить не стал, – ответил Мирон таким голосом, что я вдруг поняла: один шаг назад, в черную пустоту мог оказаться последним и вовсе даже и не сном. – Ну, что вам сказать, – начала Ольга Николаевна, оторвавшись наконец от своих бумажек. – Ничего страшного, кроме сильного обезвоживания и истощения, я не вижу. Сердце в норме, небольшая аритмия, легкие чистые. Сейчас мы ее прокапаем и, в принципе, сон, покой и еда – это пока все, что ей надо. Гиперпиретический уровень температуры требует исследования на возможные последствия. Вам необходимо сдать кровь на белок. Да и вообще, чтобы понять, откуда взялась такая температура, нужно ехать в стационар: это воспалительный процесс. Не надо мне было никуда ехать. Я безо всякого стационара знаю, откуда эта температура взялась, и куда так стремительно исчезла. Мое тело болезненно отреагировало на мое решение выгнать Мирона из моей жизни. Я физически отторгала свою свободу и независимость от него, и это было предупреждение: если его не будет рядом со мной, я просто умру. Сгорю как мотылек у свечи. – Сколько я была здесь без сознания? – спросила я, когда Мирон, проводив врачей скорой, вернулся ко мне, опустился на колени рядом с кроватью и взял мою руку в свою. – Два дня, – ответил он и я видела в его глазах страх. Я не знаю, почему, но я вдруг почувствовала себя виноватой за все происходящее. Перед Мироном, перед моими родителями, которые знать не знают, что у меня тут творится. Я заварила всю эту кашу на огне яда ревности и недоверия. – Прости меня, пожалуйста, – прошептала я и заплакала. Он не ответил, а просто поцеловал меня. Так, как умел только он. И все было так хорошо, что я бы с радостью сказала «и жили они долго и счастливо». Сказала бы, но Мирон учил меня не врать, поэтому я просто расскажу, что было дальше.