20. За городом

Я проснулась утром на следующий день так же, как и заснула накануне ночью: у Мирона на плече. Ночь притупила все неприятные события предыдущих дней, размыла негатив и порадовала отсутствием, каких бы то ни было, снов. Я слегка приподнялась и увидела, что Мирон уже не спит. – Рука затекла? – спросила я виновато. – Часов шесть назад я смирился с ее потерей, – улыбнулся он. – Как ты себя чувствуешь? – Нормально. – Ну, тогда вставай, – он вытащил и размял затекшую руку, – одевайся и поехали в больницу. – Зачем? – я натянула одеяло до плеч. – Зачем? Высоцкая, я температуру за 41 даже в кино не видел. С такой, по-моему, вообще не живут, – он встал с кровати и дернул одеяло на себя. – Подъем! Я тут же скрестила руки на груди, снова прячась от него, но его это, видимо, забавляло. – Не надо в больницу. И отдай мне одеяло, – я дернула его обратно, но вместо одеяла меня накрыл Мирон. – Я тебя не спрашиваю, надо или не надо. Я сказал «мы поедем», ты молча одеваешься и не споришь. Высоцкая, не забыла, с кем связалась? – он запустил руку мне в волосы и тяжело задышал. – Накажу. Я готова была ответить на поцелуй, но он моментально отстранился и засмеялся: – Наказана! Я раздосадовано пихнула его в плечо, но внутри меня звонили колокольчики. Эта утренняя возня в постели, его улыбка, его слова – это было бездонным колодцем моего счастья. Меня все время в этих отношениях швыряло как на американских горках: то безмерная радость, то адская боль или океаны слез. Я жадно вдыхала свой кусочек счастья, боясь, что он испариться и карусель снова скинет меня в бездну. – В больницу не надо, – повторила я чуть позже, выключив фен и глядя, как он бреется. – Со мной все в порядке. Я не больна, это… – Что «это»? – спросил Мирон, глядя на мое отражение в зеркале. – Иногда, когда я немного нервничаю, у меня может немного подняться температура. – За 40 – это немного?! – Я сильно нервничала, – я опустила глаза. – Мне было очень плохо. Он развернулся, взял меня за плечи и глазами заставил не отводить взгляда: – Что это было? Кто такая эта Ежова? – Она сказала, что встречается с тобой, – я была вынуждена отвечать ему. – И?! – Что «и»? – Какая-то левая баба заявляет тебе, что встречается со мной и ты закатываешь мне скандал?! – Я люблю тебя, – я снова опустила голову. – На меня смотри, – без улыбки скомандовал Мирон и я послушно выполнила. – Тебе хоть сто Ежовых могут сказать, что встречаются со мной, трахаются со мной, живут у меня, замужем за мной, беременны от меня – и это все будет полной херней. У меня есть ты, Высоцкая. Такой высокомерной, умной, красивой, сумасшедшей, наглой и голодной девчонки у меня еще не было. И мне никто другой не нужен, маленькая моя. Мне бы с тобой одной справиться! За тобой глаз да глаз нужен. Днем и ночью. Мне некогда на остальных размениваться, – он улыбнулся, припоминая мне мои слова. – Никогда и никого не слушай. Не делай выводов на основе чужой зависти и злости. Ты же юрист, где твой холодный и прагматичный взгляд? И никогда больше не ставь чужие слова выше моих. Ты меня поняла? Я кивнула. – Умница моя. А теперь брысь из ванной, мне надо в душ. Через пять минут выходим. – В больницу? – осторожно поинтересовалась я. – В ресторан какой-нибудь, – засмеялся он. – Тебе надо позавтракать. А потом в салон связи. Поможешь мне выбрать телефон. Я в них ни черта не понимаю. Через пару часов мы сидели с ним в кафе, отмечая покупку чашечкой кофе: я с пирожным, Мирон с каплей коньяка. На мне были тесные джинсы, в которые он заставил меня влезть, заявив, что в них моя попка ему нравится больше всего. И теперь, сидя рядом со мной за маленьким столиком, он не убирал с нее руки. Он мало говорил, чаще просто смотрел на меня, не улыбаясь. Я силилась понять, что он при этом думает, но разгадать его мыслей не могла. Взгляд его был совсем другим, он успокаивал и пугал одновременно. Внутри я чувствовала постоянное напряжение, снова обдумывала каждое слово, ждала подвоха, надеялась на его наглое «Высоцкая» в мой адрес, но ничего подобного не происходило. Он молчал, смотрел на меня беглым взглядом, как будто пытался найти на моем лице какие-то ответы. А на мои вопросы, что с ним происходит, отвечал резким и грубым объятием и голодным поцелуем. Я краснела, потому что столики в кафе стояли очень близко и вокруг нас было полно народу. Но Мирон вообще не стеснялся и не замечал никого вокруг. Внутри меня расцветал какой-то красный цветок, который разливал ядовитый сок по венам вместо крови, отключал мысли и парализовал волю. Мне казалось, что Мирон специально делает все это, потому что ему нравилось это ощущение, когда на нас смотрят. А рука его все время по-хозяйски покоилась на моей пятой точке и не допускала надежды на свободу. В какой-то момент зазвонил мой телефон, но прежде чем я ответила, Мирон развернул экран к себе и посмотрел, кто звонит. Только потом он позволил мне ответить. Звонила Алька. Она спрашивала, как я себя чувствую, все ли у меня в порядке и вообще засыпала меня целой кучей вопросов, последним из которых был о том, когда ей можно ко мне приехать и спокойно обо всем наконец-то поговорить. Я шепотом переадресовала вопрос Мирону, после чего он забрал у меня телефон, поздоровался с Алькой и сказал, что я ей потом перезвоню. Мужчина принимал за меня решения всего один раз в жизни: это был мой папа и он решил, что учиться я должна на юриста. Это был первый и последний раз, как мне тогда показалось, потому что ужасно не понравилось, несмотря на то, что решение было правильным. Но сейчас все было иначе и что-то внутри меня мне подсказывало, что я выполню все, что потребует от меня этот мужчина, от которого пахнет кофе с коньяком, который жадно обнимает меня и которого я боялась потерять больше жизни. Я забуду всех подруг, если он попросит. Я брошу работу, если он захочет. Я прыгну с моста, если он потребует. Я убью за него. Я за него умру. – Ты до конца недели все равно на больничном: будешь спать дома, есть и гулять под моим присмотром. Я пока поживу у тебя. А в пятницу поедем к Тохе на дачу: там и поговорите, – сказал он, допив кофе и сунув купюру под чашку. – Может, такси возьмем? – поинтересовалась я вставая. – Зачем? – искренне удивился Мирон. – Ну, – замялась я, подбирая слова, – ты же кофе с коньяком все-таки пил… – Высоцкая! – он так резко притянул меня к себе, что столик шатнулся и пустые чашки со звоном покатились на пол. – Я даже после бутылки конька буду ехать как по рельсам. И если ты чего-то и должна бояться, маленькая моя, то уж точно не меня за рулем. Всю дорогу до дома я решила промолчать, сокрушаясь, что напрочь растеряла всю свою уверенность в себе. «Разумные сомнения» в суде трактуются в пользу ответчика. У меня же разум отсутствовал совсем, а сомнений был вагон и маленькая тележка. Несомненным было только одно: я без него не смогу жить. Фраза громкая, киношная и звучит банально, согласна. Но не для тех, кто меня поймет, не для тех, кого пропустили через мясорубку эмоций, выжимающую жизненные силы до последней капли. Не для тех, кто по-настоящему любит. Я вдруг осознала, что не знаю ни одного человека среди своих знакомых, который действительно знал бы, что такое любовь. Это невозможно описать, это можно только ощутить. И любовь – это не счастье, не улыбки и цветы, не нежность и романтика, нет. Это все розовая мишура для любовных романов и слезливых фильмов. Любовь – это боль и страх, которые пристают к тебе как запах табака к одежде. И спасения нет. Можно лишь слегка приглушить боль и на несколько мгновений обуздать страх в тот момент, когда он и я становимся единым целым. Это минуты, секунды, мгновения, но они как доза сильного опиума, которой хватит ровно на один вдох без него… Поэтому я готова была слушаться его, когда, вернувшись домой, он сказал, что ему не нравится, когда я в нем сомневаюсь, чего бы это не касалось. И, когда он скомандовал мне раздеться и отправляться в постель отдыхать и набираться сил, я разделась сразу же. Ему это понравилось, судя по тому, как быстро он оказался рядом. Он потребовал, чтобы я повернулась к нему спиной и закрыла глаза. Я выполнила его требование, и мне это понравилось, судя по тому, как мое тело покрылось мурашками и содрогнулось от выброса адреналина. Боль и страх исчезали в те моменты, когда он был чуть грубее, чем обычно. Сомнения растворялись, когда он хрипло со сбившимся дыханием говорил, что я должна сделать. И тогда наступало чувство абсолютного сиюминутного счастья. Слушаться его, ощущать его, видеть его, слышать его – это было смыслом всего. Ради этого я могла сделать все, что угодно. Я буду слушаться, я не буду спорить, я брошу курить, я буду носить эти джинсы вечно, я научусь варить кофе и жарить эти чертовы котлеты, будь они неладны! Только бы он никогда не отпускал меня от себя на расстояние дальше вытянутой руки. В пятницу вечером мы, собрав вещи в его большую спортивную сумку, ехали на дачу за город. Мирон положил мою ладонь себе на ногу и держал ее там, лишь изредка убирая свою руку на резких поворотах или, когда мы стояли на светофоре, чтобы переключиться на режим парковки. Погода стояла волшебная, небо было кристально-голубым, солнце клонилось к закату, окрашивая горизонт в такие краски, что любой бездарь, вроде меня, готов был взяться за кисти. Я сняла кеды и закинула ноги наверх, упираясь пальцами в лобовое стекло, и полулежала у Мирона на ноге, разглядывая небо над нами и вдыхая его запах, перемешивающийся с запахом бензина. Два дня накануне мы провели попеременно меняясь ролями учителей: я учила его пользоваться новым (первым!) телефоном, а он учил меня водить машину. Успехов не было с обеих сторон, но бешенство и раздражение другого каждый из нас умело нивелировал самым приятным способом. В итоге за рулем сейчас сидел Мирон, а звонок Нике, чтобы уточнить дорогу, сделала я. На даче у Антона я еще никогда не была. Дача – это, в моем понимании, зеленый сарай посреди огорода и удобства за кустами смородины. То место, куда мы приехали на дачу не тянуло. Двухэтажный каменный особняк с панорамным фасадом, окруженный зелеными газонами и большой бассейн в тени деревьев. Ребята встретили нас вчетвером. Я думала, что буду чувствовать себя неловко после всего того, что произошло тогда в клубе. Ведь для меня все мои перемены были логичны и вытекали одна из другой. А вот для моих подруг они выглядели как яркая вспышка молнии. И мне казалось, что нужно какое-то время быть для них хотя бы иногда той старой Высоцкой, к которой они привыкли. «Ау! Ты где? Старая Высоцкая!» Где ж ее теперь взять? И им пришлось обнять ту, что они видели перед собой: молодую, сильную, красивую женщину, за спиной которой стоял мужчина. Мужчина, которого они обе терпеть не могли. Но ведь на то были причины, которых теперь тоже нет. К чему притворяться тем, кем я уже не была. И быть самой собой было легко и просто. Тем более, что Мирон не выпускал меня их своих рук буквально ни на минуту. Вечером, после того, как мы расположились в спальне на втором этаже, вся наша компания – я с Мироном, Батыр с Алькой и Антон с Никой – сидели за столом на большой открытой веранде между особняком и бассейном. Все разговоры, разумеется, были о нас с Мироном. Девчонки засыпали меня миллиардами вопросов, на которые я отвечала с такой осторожностью, с которой еще ни на одном судебном заседании или на предварительном слушании не подбирала слов. Ребята потягивали пиво и сок соответственно и, молча ухмылялись, когда я описывала «выкрутасы» их друга. Иногда я поглядывала на Мирона, чувствуя необходимость его одобрения моей версии изложения событий последнего месяца моей новой, странной и сумасшедшей жизни. Но в этих ухмылках я видела нечто большее, чем восхищение его талантами настоящего самца. Это было знание того, чего не знала я. И, если честно, лучше бы мне этого не знать. Да, я понимала, с кем меня связала жизнь. Я видела, каким он был, прочувствовала это во всех смыслах каждым нервным окончанием. Но, как я сама сказала ему тогда в Испании – если я не могу изменить ситуацию, я меняю свое отношение к ней. В данном случае я пошла гораздо дальше и изменилась сама. Изменилась до неузнаваемости. До такой степени, что ранним утром на следующий день, лежа в шезлонге у бассейна в компании Ники и Альки, я получила вопрос-выстрел «в упор» от последней: – Вик, если честно, то я не знаю, как на все это реагировать, – говорила Аля, потягивая легкий коктейль. – Я очень за тебя рада, безумно рада, но я знаю Костю уже больше четырех месяцев и примерно столько же его искренне ненавижу, и все-таки могу простить ему все только за то, что вижу сейчас. Но! – она подняла указательный палец, – есть одно огромное «НО»! Что с тобой? Я тебя вообще не узнаю. Что это было вчера вечером? Ты смотришь на него так, словно разрешения говорить спрашиваешь. Это не ты, ты не такая. Что это было? Что с тобой? – Это любовь, детка, – улыбнулась я, стараясь свести все в шутку. – Мы рады за тебя, – вставила Ника, которая за неимением зеркальца разглядывала себя в стакане сока. – Правда, рады, но Костик… – Вы его не знаете, – мягко ответила я, сжимая ноги и вспоминая только что прошедшую ночь. – Вы не знаете, какой он. – Мы-то знаем! – прыснула коктейлем Алька. – Ты знаешь, сколько у него было… – Это было до меня, – все еще спокойно оборвала я ее монолог. – И вы ничего не знаете. Я и половины вчера не рассказала. – А ты знаешь, сколько мы тебе не рассказали? – Алька сняла солнечные очки и посмотрела мне в глаза. – Знаю, – ответила я. – И вы ничего не будете мне рассказывать. Я не буду слушать ни вас, ни кого-либо другого. Я не буду судить о нем с чужих слов и принимать решения на основании чужой… «Зависти и злости» – пронеслось в моей голове, но вслух я этого не сказала, потому что почувствовала теплый поцелуй на своей шее и закрыла глаза от удовольствия. – Дамы, доброе утро. Высоцкая, – мурлыкнул Мирон. – Ты мне срочно нужна наверху. Я только успела поставить свой стакан на столик и заметить взгляды подруг, которые была неспособна оценить. Он затащил меня в дом.