23. Любовь – это больно

Забыв о Марке, я оцепенела от ужаса. Видя глаза Мирона, мне стало страшно за свою жизнь. Я видела его злым, но таким еще ни разу. Он за руку тащил меня домой, а я не то, чтобы сопротивлялась, меня просто ноги не слушались. И мое запястье ныло от боли – с такой силой он меня держал и тащил по лестнице пешком на шестой этаж. Естественно, попасть ключом в замочную скважину я не могла – так у меня дрожали пальцы, а Мирон просто ударил в дверь кулаком и зарычал: – Открой, блядь, эту ебанную дверь! Дверь открылась и я влетела в квартиру, потому что он с такой силой меня в нее затолкнул. От страха у меня отключились все инстинкты и я плохо понимала, что происходит. Я споткнулась и упала на пол, но он рывком поднял меня на ноги, толкнул к стене и не своим голосом произнес: – Я тебя сейчас убью. Потом был удар кулаком в стену, от которого я зажмурилась и вскрикнула. И помимо чувства страха во мне росло чувство огромной вины, которое заполняло мои вены вместо крови. Мирон рванул мою блузку и пуговицы с треском разлетелись в разные стороны. Я не открывала глаза, и понимала, что каждый вздох мой может стать последним: он был так зол, что не мог себя контролировать. И я все это заслужила. Он развернул меня лицом к стене и сорвал с меня юбку. – Ему понравилось? – услышала я горячий шепот справа. – Уверен, что понравилось. Такой вид, Высоцкая – ты шикарна! Но запомни: ТЫ МОЯ! Моя, сука, ты только моя! И, держа меня за шею, он направился в спальню. То, что произошло в спальне, мне трудно описать словами. Страх. Страх потерять его. Страх за свою жизнь: его пальцы не раз так сильно сжимались на моем горле, что в глазах темнело, и кончики пальцев начинали неметь. Это было страшно и прекрасно одновременно. Такого блаженства я не испытывала никогда. Так хорошо было от того, что было так страшно. Так хорошо было от того, что было очень больно. Возможно, он ударил меня и не раз, но я этого не понимала и не чувствовала. Он был груб. Он был силен. Он был безжалостен. Он не обращал внимания на то, что я плакала. Он не разбирал, кричу ли я от боли или от удовольствия. Он держал меня обеими руками, и я понимала, что как только он меня отпустит, все закончится. Я была согласна, чтобы его пальцы чуть сильнее сдавили мою шею. Он не мог прочесть моих мыслей, но я-то их помнила. Он прав. Я нет. У него есть все права делать со мной все, что он сочтет нужным. Слезы катились по щекам, я пыталась его обнять, но он скидывал мои руки, не давая мне проявить хоть каплю нежности, и прижимал их к кровати до хруста костей. Милый мой, мой хороший, мой любимый, прости меня. Господи, пожалуйста, прости меня! Убей, но прости, я все равно не смогу без тебя! Делай со мной все, что захочешь, только не останавливайся и не отпускай меня! Хочешь, чтобы я кричала – я буду кричать и плакать, хочешь, чтобы я молча все вытерпела – я губы в кровь искусаю и не произнесу ни звука! Как ты хочешь? Как мне доказать тебе, что я твоя, только твоя? Боже, только не отпускай меня! Нет, любимый мне не больно, мне хорошо… И в какой-то момент он резко вышел из меня и оттолкнул. Мне показалось, что моя душа вылетела из тела и потянулась вслед за ним. Задыхаясь, он попятился назад, а я измученная, израненная, с рваным дыханием еле набралась сил, чтобы подняться и опереться на дрожащие руки. – Мирон… Он выставил вперед руку, закрываясь от меня и давая понять, что слышать мой голос он не хочет, и приближаться к нему я не должна. – Мирон, пожалуйста, – мой голос дрожал от слез и я пыталась ползти по кровати вперед к нему. Он закрыл лицо ладонями, запрокинул голову назад и зарычал сквозь зубы как раненый зверь. Я свалилась с кровати, ощущая боль повсюду, в слезах на коленях поползла к нему, чувствуя внутри всю его боль в этих звуках. Но едва я коснулась его, его словно током ударило и он ногой отпихнул меня в сторону. Удар был сильным и я, вскрикнув от боли, сжалась в комок у его ног, почти перестав дышать. Через несколько секунд я перестала слышать его голос и почувствовала, как он мягко и легко подхватил меня на руки и осторожно положил на кровать. Я искала глазами его взгляд, боясь произнести хоть слово и разбудить его боль, которую он последние полчаса вымещал на мне. Просто молча ждала. Он посмотрел мне в глаза, но я не смогла понять, что он чувствует. Прощения я не видела. Сожаления тоже не было. Укор, презрение, холод, тяжесть в его взгляде жгла меня насквозь. Он встал, поднял с пола соскользнувшее покрывало и бережно накрыл меня. Пальцами он вытер слезы с моего лица и откинул назад мои волосы. Я понимала, что сейчас он уйдет. Я не смогу ничего объяснить. Да и что тут объяснять: он выдернул меня из рук человека, который меня поцеловал у него на глазах. Он этого не простит. Я знаю, каким он был. Я видела, каким он стал. Ради меня. Из-за меня. Вряд ли он когда-либо раньше так относился хоть к какой-нибудь из своих женщин. Я его изменила, а теперь изменила ему. Он не останется. Но я должна была это сказать и я сказала: – Я люблю тебя. Он усмехнулся. – Я люблю тебя и не смогу без тебя. Отвернулся. – Пожалуйста, останься. Не уходи. Не бросай меня. Прости меня, прости, умоляю… Мирон стал одеваться. Я наблюдала за ним, но когда он вышел из спальни и направился в прихожую, я вскочила и побежала следом. Преградив собой входную дверь, я попыталась обнять его, но он мягко отстранил мои руки, наклонился и тихо шепнул мне на ухо: – Не нарывайся больше, девочка, не надо. Отойди в сторону, проваливай. Чужой. Чужой незнакомый голос вонзился в меня как нож. Это произнес посторонний мужчина глупой, незнакомой девчонке. Эти слова звучали как «больше ничего не будет». Это был приговор, который накрыл меня могильной плитой. – Мирон, прости меня. Не уходи, не оставляй меня одну, я не смогу без тебя. – Отойди, не хочу сделать тебе больно еще раз. Мои губы задрожали, слезы потекли потоком по щекам, во рту пересохло, а в горле встал комок. Я закрыла глаза и сделала шаг в сторону. Мирон вышел и закрыл за собой дверь. И я не бросилась вслед за ним только потому, что на мне из одежды были одни чулки. Болью отзываясь во всем теле, каждый шаг давался мне нелегко, но я вышла на балкон, подхватив по пути покрывало с кровати и завернувшись в него. Я видела, как он вышел из подъезда и медленно пошел к своей машине. Я видела, как он сел в нее, закрыл дверцу и завелся. Я не могла разглядеть его внутри, но он не двигался с места. А я стояла и молилась, чтобы он передумал и вернулся. Но через пару минут машина плавно тронулась с места и, быстро набирая скорость, скрылась за углом дома. Ну, вот и все. И что делать? Я подошла вплотную к балконному ограждению и посмотрела вниз. Шагнуть? Какой смысл жить дальше, если в моей жизни не будет этих «Высоцкая» и «маленькая моя». Если единственный человек, ради которого я готова на все, ничего от меня не хочет. Я понимала, что судит он о других по себе и в его мире я переспала с Марком. Я понимала, что если я начала бы оправдываться, сделала бы только хуже. Но невыносимые страдания приносила мне мысль о том, что он сейчас испытывает такую боль, какой не испытывал никогда. Я знала, что он меня любит. Я знала, как ему плохо. И на всем свете только я могла сейчас ему помочь, но я была единственной, в чьей помощи он больше не нуждается. Я вернулась в комнату, дошла до прихожей, поискала на полу глазами свою сумку: он отлетела в гостиную, когда я упала. Присев не без труда на корточки, я поискала в ней телефон. Нашла имя «Мирон», но над кнопкой вызова мой палец замер. Нет, это не гордость останавливала меня, ее остатки давно растворились в море моих слез. Я знала, что ему нужно дать время. Вот только у меня этого времени не было. Мне было так плохо, что я не готова была сделать очередной вдох. Мне-то самой как пережить это время? Я-то без него умру… Я уснула, сидя на полу возле телефона, завернувшись в покрывало и прижавшись к стене. Снов не было, хвала Вселенной, которая сжалилась надо мной в эту ночь. Мой новый мир рухнул, а пути назад, в старый, не было. Но ранним утром следующего дня Мирон открыл дверь своим (моим) ключом, поднял меня, завернутую в покрывало, на руки, отнес в спальню и положил на кровать. Затем неуверенным шагом он пошел в гостиную, рывком снял с себя футболку и уснул на диване, отвернувшись к стене. Я пришла к нему через несколько минут и, свернувшись калачиком как верная собака, задремала на полу рядом. Ближе к обеду я открыла глаза и сразу поняла, что на моем теле нет живого места. Но тело меня не беспокоило, я проснулась мертвой. Не сразу сообразив, как я снова добралась до кровати, я какое-то время молча смотрела в потолок, но потом вдруг из глаз снова потекли слезы. Через несколько минут я начала плакать в голос, понимая, что близка к истерике, как вдруг услышала: – Не реви, Высоцкая, вылечу я тебя сейчас. На мгновенье мне показалось, что я схожу с ума, но потом передо мной показался источник голоса, и тут-то я поняла, что такое счастье – слово, у которого нет материального воплощения. – Давай, разворачивайся. Покажи, что я вчера с тобой сделал. Мирон сел рядом и развернул меня как подарок из покрывала, оценивая мои повреждения. На запястьях и предплечьях у меня были багровые синяки и кровоподтеки, на животе с десяток синяков от его пальцев, которыми он сжимал меня, когда швырял как котенка и входил то сзади, то спереди. Ноги тоже были украшены синяками и царапинами, а до левого колена дотронуться было невозможно. И на шее, как оказалось, тоже остались следы «страсти». Но мне было наплевать. Я взяла его лицо в ладони, притянула к себе и поцеловала солеными от слез губами. Он ответил и я поняла, что пропала окончательно. Эта история закончился либо хорошо, либо однажды он просто меня убьет. – Я убью тебя, если ты еще хоть раз рискнешь повторить что-то подобное, – Мирон прочел мои мысли, но тон у него не был игривым, а угроза соответствовала моему мироощущению. – Убивай, – покорно согласилась я. – Только не уходи больше. – Высоцкая, ты не в том положении, чтобы условия мне диктовать. – Мне сменить положение? – спросила я без единого намека на игривость. Он помедлил несколько секунд и тихо сказал: – На живот перевернись. Я перевернулась, осознавая, что слушаться его и делать все, что велит именно таким тоном – это высшая степень блаженства. Я почувствовала прикосновение его пальцев у шеи и как они скользнули вниз по спине. – Отхерачить бы тебя сейчас ремнем по заднице, – услышала я голос, – чтобы ты раз и навсегда отучилась в таком виде являться на работу. Я замерла, приготовилась к удару, но его не было. – Ты совсем не боишься меня, Высоцкая? – Нет. – На тебе живого места нет. Мне нужно тебя в больницу отвезти. Я вчера ударил тебя сильно, – он запустил руку мне под живот. – Здесь больно? – Нет, – ответила я со стоном боли. – Опять ты мне врешь, маленькая моя, – и тут он позволил мне перевернуться. Боже! Он так крепко прижимал меня к себе, так горячо целовал, так дышал где-то совсем рядом. Но я не видела его, мне глаза застилало соленое море слез счастья и блаженства, а он губами собирал их с моего лица. Я пьянела, отключалась и молила только об одном: – Не останавливайся, пожалуйста. Не отпускай меня. – Чья? – Твоя. – Моя, моя, моя, – рычал он, накрывая меня собой. Мне было больно, да. В сравнении с истерзанной душой физическая боль сейчас доставляла мне наслаждение: источником боли был тот, кому я позволю абсолютно все. И он был сейчас рядом и не отталкивал меня. Объяснив мне еще раз, кому я принадлежу, на тот случай, если я вчера не очень хорошо поняла, Мирон был уже не так груб, но прежней нежности уже не было. К черту все эти нежности. Ничего нежного у нас не было. Он рвал меня на части морально и физически, а я не сопротивлялась и окончательно расставалась со всем, что из себя представляла раньше. Он ураганом ворвался в мою жизнь и в меня, перестроил и перекроил меня под себя, а я жадно ловила от него все, что он готов был мне отдать, отдавая все и отдаваясь вся. Любовь идет в комплекте с болью, если у кого-то иначе – мне вас жаль. Горькая порция отрезвляющего разочарования прилетела мне, когда мы после душа пили кофе на кухне. Когда я, опасаясь интересоваться судьбой Марка, спросила, у Мирона, как он оказался вчера у меня во дворе и почему ждал на улице, а не поднялся домой, он ответил: – Ждал тебя, маленькая моя, – с улыбкой произнес он. – Ты знал, что я приеду не одна? – спросила я осторожно. – Знал, – прикурил и выпустил дым в мою сторону. – Я все про тебя знаю, Высоцкая. Всегда. Где ты, с кем ты, что на тебе одето, как ты пахнешь, кому улыбаешься, с кем говоришь, о чем говоришь… Я знал, что ты осталась работать в офисе и не поехала на вашу вечеринку. Хотел посмотреть, с каким веником ты на этот раз приедешь. – Кто слил? – я тоже прикурила и прищурилась, проклиная Пузана. – Аля твоя, – ответил Мирон. – Видела вас в переговорной…