28. Он болезнь, он лекарство

Днем, в офисе, держаться было почти возможно. Задачи, которые решались в состоянии прострации, не отвлекали, конечно, но заполняли пустоту. Вечером, дома, я была похожа на тигра в клетке. Я тенью металась от одной стены к другой, перебирала вещи, которые он у меня оставил и не понимала, зачем я все еще дышу. Ночь была невыносима. Сон не приходил. Слезы текли сами собой. Если не думать о нем, то это были просто слезы. Но если я позволяла себе вспоминать Мирона, то все мгновенно переходило в истерику, которую я не могла контролировать. До утра я лежала на мокрой подушке без сна и могла забыться сном на короткие полчаса. Затем я вставала и ехала на работу. Влада исчезла на следующий день, после моей ссоры с Мироном. Леночка сказала, что Пузан перевел ее на пятнадцатый. «Хоть у кого-то все хорошо», – подумала я. Два дня, два вечера, две ночи я пережила. Предстояла третья… Я работала на тринадцатом этаже. Окно у меня в кабинете большое. Как дверь. Я взрослый человек, взрослая женщина, не подросток. Почему я не могу прийти в себя? Как в кино, я же видела это сотни раз. Он говорит «Нам надо расстаться», а она пускает две слезинки, тяжело вздыхает и просто тихо грустит. Почему я так не могу? Почему я живу так, словно у меня забрали все чувства и инстинкт самосохранения? Почему мне не страшно умереть? Я видела в этом выход и понимала, что такие рассуждения свидетельствуют об очень серьезном расстройстве моей психики, но и на это мне было наплевать. Пребывать в состоянии бездонного горя, когда никто не умер – это ненормально. Но мне было слишком плохо без него. – Виктория Андреевна, – раздался голос Леночки за час до окончания рабочего дня. – К вам господин Колесников. – Да, – рассеянно ответила я. – Проводи его, пожалуйста. Вскользь я посмотрела на себя в зеркало: проверить, нет у меня черных разводов под глазами. Дверь открылась и Михаил Адамович с приветственной улыбкой шагал ко мне: – Добрый вечер, Виктория Андреевна. – Добрый вечер, господин Колесников, располагайтесь, пожалуйста, – я жестом указала на кресло напротив меня, а сама вернулась за свой стол. – Я прошу прощения, что запланировал свой визит на вечер пятницы, но так сложились обстоятельства. – Ничего страшного, я все приготовила, вам остается только подписать все дополнительные соглашения. На следующей неделе мы заверим договор нотариально, оформим все доверенности и будем представлять ваши интересы теперь уже вполне официально. – Благодарю, Виктория, оперативно, как всегда. Я подвинула к нему бумаги, протянула ручку и отрешенно смотрела, как ставит на каждой странице свой автограф. Заметив мой пустой взгляд, Колесников осторожно поинтересовался: – Виктория Андреевна, у вас все хорошо? – Да, – я вздохнула и закивала. – Благодарю за беспокойство, господин Колесников, все в порядке. Не обращайте внимания. Но он положил ручку на стол и взглядом настаивал на правдивом ответе: – Знаете, вы изменились с нашей последней встречи. Не могу, правда, оценить эти изменения, но с вами явно что-то происходит. – Я прошу прощения, что смущаю вас, но уверяю, что это не касается наших с вами дел. Небольшие неприятности в личной жизни. Мне жаль, что не удалось их скрыть от посторонних. – Небольшие? – Колесников недоверчиво наклонил голову. Я кивнула, но от этого из уголков глаз две огромные слезинки сорвались и помчались вниз по щекам. – Виктория Андреевна, – тихо обратился он ко мне. – Меня крайне сложно смутить, уверяю вас. Тем более женскими слезами. Я понимаю, что это выходит за рамки нашего с вами общения, но все-таки я это скажу. Хотя бы с силу того, что я гораздо старше вас и имею достаточно жизненного опыта. Вам нужно просто поплакать и все рассказать. Поверьте, горе, поведанное незнакомцу, приравнивается к беседе случайных попутчиков в вагоне поезда. Каждый едет в свою сторону и история исчезает вместе с поездом. Что случилось с вами? Рассказывайте. Я замялась, стерла слезы, попыталась вернуть наше общение обратно в рабочую плоскость. Не смогла. Михаил Адамович мягко, но настойчиво вытащил из меня подробности. Он внимательно слушал, почти не задавая вопросов, и позволил высказаться. Было удивительно, что мужчина, который был практически в два раза старше меня, проявил такой искренний интерес к проблемам 24-летней девчонки с расшатанной психикой. – Если вы позволите, Виктория Андреевна, я выскажу свое мнение, – произнес он после небольшой паузы, когда я закончила. Я кивнула. – Вы неправы, характеризуя ваши взаимоотношения, как ненормальные. Все вполне в пределах норм. Просто вы оба существуете в рамках несколько иных норм, не таких традиционных как общепринятые. Понимаете? Я не понимала. – Вы оба совершаете ошибки, пытаясь соответствовать стандартам, я бы сказал, стереотипам, которые с детства впечатываются в сознательных членов нашего общества. Я не стану характеризовать ваши чувства к вашему мужчине, но для такого человека как вы они вполне естественны. Этот разговор, если хотите, требует другого места и времени. Но кое-что я вам сейчас, как говориться, на пальцах объясню. Как вы сказали, помните: «Мне очень больно рядом с ним, но без него просто невыносимо, я медленно умираю»? Я кивнула. – Он болезнь, которой вы заболели. Но вы принимаете его же как лекарство. От болезни, причиной которой является он сам. Вы в замкнутом круге и выбраться из него не сможете самостоятельно. Предположу, что он действует не спонтанно. В данный момент ваша зависимость от него пока не является критичной, но со временем ваше положение станет хуже. Вы позволите вашу руку? Я нерешительно протянула свою руку ладонью вниз. Тогда он просто перевернул ее и слегка задрал рукав блузки. Под ним все еще виднелись следы нашей борьбы. – Это впервые? Я отдернула руку, опустила рукав и молчала. – Виктория, вы знаете, что бывает, когда женщина прощает первый удар? За ним последует второй. Это без вариантов. Я услышал в вашей истории желание (мимолетное, едва заметное, но все-таки) противостоять ему. Это дает вам надежду. – Что мне делать? – спросила я. – Принять другое лекарство, Виктория. Уж простите меня, если я слишком прозрачно намекнул. Иначе, вы просто умрете. Когда Колесников уехал, было уже почти восемь часов вечера. Я в нашем офисе осталась совсем одна. Думает ли он обо мне? Так же часто, как я о нем. Он преследовал меня, не выпускал из поля зрения, приходил на помощь, дрался, приезжал, когда я звала. А сейчас? Ему плохо без меня? Так же невыносимо, как мне сейчас? Способен ли он сохранять свое невозмутимое спокойствие и просто переключиться на кого-то другого? Или его раздирает изнутри то же чувство, что и меня? Он отпустил меня? Два дня я ничего не слышала о нем. Я отпустила его на свободу. Два дня – слишком много для такого, как он. Где он? Кто с ним рядом? Господи! Я закрыла лицо руками. Решение, которое пришло, было безвольным, но единственно возможным: я взяла телефон, пролистала список звонков до его имени и нажала кнопку вызова. Слишком долгие гудки. – Слушаю тебя, – сухо, холодно. – Я хотела поговорить… – Говори. Я помедлила и произнесла: – Прости меня. Я не знаю, права я или нет, но мне плохо без тебя. Я не могу… Прости меня, пожалуйста. – Где ты? – В офисе. – Жди, я сейчас приеду. Стало гораздо легче, сразу. Зачем я выгоняю его? Я совсем с ума сошла? Я же знаю, что не смогу справиться с ним. Он сильнее. Какого черта я добровольно кромсаю свою душу на части и отталкиваю его? За окном снова шел дождь. Ветер швырял в окно крупные капли и этот звук был схож с моим внутренним состоянием. Шепот тоски. Я выключила свет в кабинете и села на диван, обхватив колени руками. Сквозь мутную призму мокрого оконного стекла я видела огни города, погруженного в холодную ночь. Слезы, которые жили своей жизнью, медленно капали, оставляя следы на одежде. Я просто ждала его. Он тех, кого ждут. Это я усвоила. Смирилась. Покорилась. Он моя болезнь, он же и лекарство. Верно сказано, не поспоришь. Через час Мирон тихо вошел ко мне в кабинет, подошел, опустился на пол рядом со мной и обнял, уткнувшись носом в мои ноги. Боль не исчезла, она просто получила другой вкус и стала сладкой. Он держал мое лицо в своих руках, когда целовал меня, и мне хотелось верить, что ему тоже было плохо без меня. В темноте мои чувства обострялись, обнажались. – Как ты, маленькая моя? – спросил он, когда мы ехали домой по ночному проспекту под проливным дождем. – Хорошо, – произнесла я правду вслух. – Как жила без меня? – Плохо, – тоже правда. – Я предупреждал, что сопротивляться бесполезно. – Я помню. У меня не всегда получается. – Я научу, – пообещал он и я знала, что это тоже правда. – Ты голодная? – Нет. Наверное. Я не знаю… – Когда ты ела в последний раз? – Я не помню. Вчера, наверное… – Так, мы едем ужинать, – и он мягко выкрутил руль, перестраиваясь для разворота. Позже, дома я поражалась своему спокойствию. От бури эмоций не осталось и следа. Я была обессилена нашей последней ссорой, два дня без приема лекарства давали о себе знать. Я приняла его под кожу, как наркоманка. Инъекция была быстрой и сильнодействующей. Он был таким, как в первый раз. Странно, что мне полагалась такая порция нежности сегодня. Я была за нее благодарна. Он мой, он со мной. Строить планы было бессмысленно, он всегда их перечеркивал и переписывал. Довольствоваться тем, что есть. Не думать о завтрашнем дне. Быть благодарной за все, что он мне дает: за нежность, за боль. Я только сейчас поняла, что я живая, только рядом с ним. И я другая, не такая, какой я себя представляла. Гордость? К черту. Независимость? Туда же! Смертельно опасно. Не мое. Амбиции и работа? Я прихожу в офис каждый день, мне за это платят деньги и на этом все. Я больше не живу на работе, я жду, когда кончится день, наступит вечер и он будет ждать меня внизу у входа. Холодность и скромность? Что это такое? Нет в моем списке ничего такого, чего бы я ему не позволила сделать с собой. Ему можно все. Он думает, что мне больно, но для меня это единственный способ дышать. Любое проявление моей принадлежности ему я приму. Пусть хоть клеймо ставит. Все, что угодно, только бы он никогда не сомневался во мне.