29. Je suis á toi

Осень. Как я раньше не замечала, насколько она прекрасна? Свежесть, прохлада, золото на фоне голубого неба. Говорят, что весной все оживает, но я ожила осенью. Дождь: осенний, бесконечный – успокаивал и дарил легкую светлую грусть, которая была мне необходима. Я открыла в себе удивительную меланхолию. Нет, не ту, которая требует лечения, иную. Моя меланхолия имела привкус миндаля с корицей и запах бадьяна. По вечерам Мирон заезжал за мной и мы ехали на окраину города на полигон для тренировок по вождению. Я садилась на его место, он настраивал сидение и руль под меня, сам устраивался на пассажирском месте и учил меня водить машину. Поначалу я, естественно, постоянно путала педали, забывала, что руль – это не опора для рук и он способен влиять на управление движением, пару раз трогалась на ручном тормозе, зеркала использовала не по назначению и игнорировала поворотники. Мирон был на удивление терпеливым учителем. Когда я психовала от своей бездарности и неспособности скоординироваться и глушила двигатель, он спокойно командовал: – Заводись. – Не буду. – Не спорь, заводи машину. – У меня не получается, это не моя машина, я вообще буду ездить на автомате. – На метро ты будешь ездить, – констатировал он. – А учиться будешь на механике. – Садись за руль и вези меня домой. Я никогда не научусь. – Высоцкая, ключ, зажигание. Я злилась, но поворачивала ключ. – Сцепление левой ногой до упора. Я давила на педаль. – Первую. Рычаг налево и вверх. – Ручник не забудь, маленькая моя, – с улыбкой. Снялась с ручника. – Пла-а-авно отпустила сцепление и сразу газ… не так резко! Машина дернулась. Но ехала. – Добавляй газ… Добавила. – Вторую… Вниз до упора. – Газ добавляй и следи за скоростью, – он слегка придерживал руль со своей стороны. – Вот так, умничка. А сейчас мы будем поворачивать налево. Я включила правый поворотник. – Высоцкая, у тебя где «налево»? – Отстань, – буркнула я. – Я там не бываю, это ты у нас мастер по «налево»! Он смеялся. Шутил надо мной. Комментировал все мои нелепые манипуляции. Издевался, требуя включить музыку или открыть окно – я боялась отпустить руль. – А как ты курить на ходу собираешься, маленькая моя? – Припаркуюсь и покурю, – ответила я. – Припаркуйся и поцелуй меня. Немедленно, Высоцкая! – требовал он. И я слушалась. Останавливалась, отстегивала ремень и тянулась к нему губами, а он хватал меня и перетаскивал к себе всю целиком. Машина у него была большая, мы помещались. Легкая возня: он заставляет, я (для вида) сопротивляюсь. Он сильный, я не поддаюсь. Он целует, я кусаюсь. Он злится, я смеюсь. Он давит, я сдаюсь… И потом снова: ключ, зажигание, сцепление, газ. Сегодня была суббота, домой мы не торопились, на улице еще было светло. Я каталась по пустому закрытому полигону уже больше недели. Ошибок было уже меньше и Мирон решил, что мне пора переходить к «невидимым» стенам, машинам, людям на дороге, гаражам и тротуарам. Но то ли с воображением у меня было не очень, то ли у него с реалистичностью было неважно – представить, что я еду по городу я не могла. Тогда Мирон сказал мне, чтобы я остановилась. Он вышел из машины, достал из багажника небольших размеров знак «У» в треугольнике, поставил его на крыше со своей стороны, сел обратно, пристегнул ремень безопасности и повернулся ко мне: – Ну, поехали. – Куда? – я, в принципе догадывалась, но мне нужно было звуковое подтверждение того, что он согласен лишиться как минимум машины. – В город, маленькая моя, – спокойно и с улыбкой ответил он. – Машина учебная, с тобой инструктор. Поехали. – Я разобью тебе машину, – предупредила я его. – Это не моя машина, Высоцкая. Это твоя машина. Если ты ее разобьешь, то машины у тебя больше не будет. А вообще, это танк, а не машина. Крузак сотка – я скорее опасаюсь за других участников дорожного движения. Быстро завелась и вперед. Я помедлила, затем нерешительно повернула ключ в зажигании и, плавно тронувшись с места, поехала прочь с полигона. Мирон включил музыку и немного приоткрыл мое окно, чтобы свежий воздух меня бодрил. – Хочешь погромче? – просил он. Я кивнула и он прибавил звук. Музыка была классной. Я держала обе руки на руле, на «9 и 3», как он учил. Следила за скоростью, переключала рычаг. Посматривала в зеркала. – Расслабься, Высоцкая. Руль просто держи, а не держись за него. Руки, как тебе удобно. Чувствуй ее, это твоя машина. Он сделал еще громче, я вырулила на дорогу к городу, пропустила пару машин и покатилась вперед. Перестроилась левее, переключилась на третью и добавила газ. – Сцепление, – напомнил Мирон. Я выжала педаль, а он переключился на четвертую скорость. – Перестраивайся. – Я боюсь. – Это они тебя боятся. У тебя «У» на крыше, – усмехнулся он. – Включай пятую и левее. Я выждала пару-тройку секунд, переключилась на пятую скорость и перестроилась в крайний левый ряд. Минут через пять я поняла, что мчусь по трассе. Машин значительно прибавилось ближе к городу. Дорогу я уже знала, понимала, где нужно вовремя перестроиться в другой ряд, не забывала про зеркала и поворотники, но в городе снова начала немного нервничать. Он это заметил: – Это твоя машина, маленькая моя. Ты просто едешь домой, как обычно. Я улыбнулась и поняла, что напряжения нет совсем. Я чуть прибавила громкость, левую руку держала на руле сверху, правой придерживала его снизу на «4», так было удобнее переключать скорость. Шея уже давно не ныла, я могла крутить головой, куда мне нужно. Прямо сейчас я чуть наклонила ее и улыбалась, поглядывая в зеркала не на себя, а на соседние машины. У меня действительно было ощущение, что я не совершаю ничего нового: еду домой, как обычно. Ветер на скорости игрался с моими волосами, а Мирон не сводил с меня глаз. – Что? – спросила я его, ожидая замечания. – Я тебя хочу. Мой любимый ответ. – Я знаю, мой хороший, – улыбнулась я. – Так это моя машина? – Твоя. Она тебе идет. – Согласна. – Мой любимый ответ. Мне понравилось, как он это сказал. – На что ты еще согласна? – спросил он, и от этого вопроса закружилась голова. – А чего ты хочешь? – Хочу сделать тебе больно. Готова? – мой отрицательный ответ на этот вопрос он не предусматривал вообще. – У меня есть выбор? – помедлив, спросила я. – А ты еще не поняла? Стало немного страшно, но мурашки побежали по коже от совсем другого чувства. Выбора он мне, собственно, никогда и предоставлял. – Притворюсь, что нет. – Тогда через два светофора направо, – Мирон показал направление. – Сразу за поворотом паркуйся. И притворись, что не испугалась. Я повернула направо, проехала метров двадцать и остановила машину. Мы оба вышли из машины, он взял меня за руку и подвел к массивной двери. Я подняла голову и прочла вывеску над ней. – Ты серьезно? – спросила я его. – Страшно? – Я тебя не боюсь. – Тебе будет больно. – Нет, не будет, – я взяла его лицо в ладони нежно поцеловала. – Пошли. Я толкнула дверь и мы шагнули внутрь. Домой мы вернулись ночью, очень поздно. Да, мне было больно, но эта боль ощущалась только телом. В душе все было иначе. Я перестала сомневаться в отсутствии у себя расстройства психики, я была уверена в том, что у меня налицо серьезные отклонения. Ибо боль действительно доставляла мне удовольствие. Источник же боли вообще к этому моменту стал моим персональным наркотиком. Он прошел в ванную комнату и включил воду. Я аккуратно сняла куртку, разулась и пошла за ним. Он набирал воду, ставя на край ванной пузырек с прозрачной жидкостью и маленькую баночку с кремом. Заметив, что я наблюдаю за ним, он с улыбкой стал снимать с себя одежду и, наконец, голым перекинул ногу через бортик ванной: – Высоцкая, ты чего ждешь? Живо ко мне, я два раза не повторяю. Я разделась, села на бортик, опустив ноги в воду, и аккуратно расположилась у Мирона между ног. Он тут же скрестил их на мне и прошептал на ухо: – Я сейчас сниму пленку, будет немного щипать. – Угу, – кивнула я и приготовилась. Он осторожно намочил пленку, приклеенную к моему телу у самого основания шеи, влажной губкой и медленно снял ее. Подул на рану, промыл водой. – Сейчас будет сильно щипать, – снова предупредил он шепотом. Прозрачная жидкость из пузырька при соприкосновении со свежими ранами вызвала во мне бурю эмоций и я издала то ли крик, то ли стон. Он снова подул и несколько прикоснулся к источнику боли губами. Затем я почувствовала как он аккуратно наносит крем легкими движениями. – Долго будет заживать? – спросила я, наклоняя голову вперед. – Пару недель. Не самое удачное место, но ты сама выбрала. – Должна же я была хоть что-то выбрать сама, – я улыбнулась. – Скажи это еще раз. – Je suis á toi, – произнес он на французском эту фразу и она звучала быстро и легко как взмах крыльев бабочки. – Еще… – Je suis á toi, – медленнее. – Я твоя? – Oui, ma petite, – усмехнулся он. – Maintenant tu es à moi pour toujours.4 Он все-таки сделал это. Он оставил на мне свою печать. Отныне, на моем теле появилось доказательно моей принадлежности ему: маленькая татуировка в виде надписи у основания шеи. Слова выбрал он, я только место. То, которое он теперь будет целовать и каждый раз понимать все, что я чувствую к нему. Идиллия, не правда ли? В тот момент мне казалось, что все самое плохое с нами уже произошло. Знали бы вы, как я ошибалась тогда. Ведь вы не забыли, куда вас ведет мой рассказ? Мирону нужно было время – оно шло, и я видела, что он менялся. Мне казалось, что он успокоился. Я не обращала внимания, что мое счастье оживало только в темноте, соприкасаясь обнаженной кожей с его звериным характером. Я не замечала, каких усилий ему стоило дарить мне нежность, вместо того, чтобы его руки оставляли на моем тебе следы. Я не знала, что не умею покоряться. Я вообще себя не знала тогда.