31. Танцы в горизонтальной плоскости

На протяжении всего ужина я чувствовала неловкость всех присутствующих за нашим столом. Парни, кстати, держались более свободно. Но Алька была слишком сдержана и мне казалось, что она боится лишнее слово проронить. Да и мне, честно говоря, не хотелось при Мироне проявлять все свои чувства по отношению к ней так же, как раньше. Поэтому на следующий день, когда он уехал в спортзал, я позвонила подруге и предложила встретиться один на один в ближайшем кафе. – Привет, – чмокнула я ее в щеку, привстав, когда она подошла к моему столику, за которым я ждала ее уже добрых минут двадцать. – Привет, – она испачкала меня своим блеском для губ в ответ. – Как ты? – Нормально, – Алька смотрела на меня, не отводя глаз, словно изучая. Как будто заново знакомилась со мной. – Аля, это я, – спокойно и с улыбкой произнесла я. – Ты уверена? – недоверчиво усомнилась она. – Я вот нет. Я вообще тебя вчера не узнала. Ты стала такая… – Какая? Только говори, что думаешь на самом деле. Хватит нам с тобой уже думать одно, а говорить вслух совсем другое. – Ты стильная сука, прости меня, Высоцкая. Я засмеялась и наклонила голову: – Значит, я больше не стройное бревно? – «Красивое бревно», – поправила она меня. – Ты охренительная, Вика. Просто конфетка. Ника в шоке. Когда ты успела? Как? – Я не знаю. Сама не заметила, как все поменялось. – Покажи мне свою татушку поближе, – попросила она и я, подняв рукой волосы, повернулась к ней в пол-оборота. – Круто! – констатировала Алька. – Очень красиво. Это на французском? – Угу, – я кивнула и сделала глоток кофе. – Как переводиться? – Я твоя. Повисла неловкая пауза. – Ты, правда, его любишь? – спросила она серьезно. Я кивнула. – Он изменился. Все заметили. Нет, он, кончено, козел… – Аля! – прервала я ее. – Давай здесь сразу поставим все точки над «и». Для тебя он может быть кем угодно. Но если ты меня любишь, то не забывай, кем он является для меня. Я его выбрала, я с ним и я не хочу, чтобы ты говорила о нем гадости. С ним очень непросто, поверь. Я никогда ни с кем ничего подобного не испытывала. Он способен унести меня высоко в небо, потом оттуда сбросить в огромную черную пропасть, а потом отыскать и спасти за минуту вернуть к жизни. Он может сделать очень больно, а потом довести до состояния такого кайфа – все наркоманы обзавидуются. Я злюсь на него, очень часто. Но клянусь, что никогда ни в чьем присутствии не унижу себя, оскорбляя его, называя последними словами. Он таков, какой он есть. Я другим его не знала. Я тебя очень прошу: не нужно давать ему оценок, прозвищ и всего того, что у тебя так хорошо получается по отношению к тем, кого ты не любишь. Я очень надеюсь, что ты меня поняла. Да, Аля? Она немного помолчала, опустив глаза и помешивая маленькой ложечкой напиток в своей чашке, а затем сказала: – Я тебя поняла. Я постараюсь. Я улыбнулась и щелкнула ее по носу: – Он классный, Алька. – Вижу, – она тоже наконец-то расслабилась. – У тебя глаза мартовской кошки сейчас. Ты мне очень нравишься, ты другая совсем. Расскажешь, что было? Как ты с ним познакомилась? Из Баси я ничего вытянуть не смогла, он молчит как партизан. Как так вышло, что ты с ним пересеклась? Как вы оказались вместе в Испании? Что было, когда он тебя вынес из «Пирамиды»? О, да! Поговорить я была готова. Несколько часов я потратила на рассказ, который еле-еле умещается сейчас на сотне страниц. Мне было приятно поделиться с ней почти всем. Почти – потому что кое-что я оставляла только для себя. Я не рискнула описать ей все подробности наших с ним танцев в горизонтальной плоскости, так как некоторые мои нынешние сексуальные предпочтения пугали даже меня саму. Повествовать о его финансовых возможностях и наличии у него наручников в бардачке я тоже не стала. Тут и рассказывать было особо не о чем: у меня самой была масса вопросов относительно данных фактов. Часы Алька видела, я заметила, как она изредка скользила по ним взглядом, но оценить их она не смогла. Я тоже не отличала стекляшку от бриллианта, не было у нас с ней еще такого опыта. И только осознав, что день уже давно стал глубоким вечером, я засобиралась домой. Мы попрощались, обнялись и договорились в понедельник встретиться за обедом, как обычно. Сбегая вниз по лесенке, я наспех глянула на экран телефона, который все это время пролежал у меня в сумке с выключенным звуком. На фоне заставки с красивым осенним пейзажем светились три сообщения от Мирона: 13:06 «ты где» 13:17 «ты где???????????» 16:29 «у тебя есть 5 минут, чтобы оказаться дома. 2 раза не повторяю» Часы на экране в золотых кронах осенних деревьев показывали 18:52. Часы за сорок пять штук баксов это подтверждали. Ничего плохого я не сделала, но мне стало страшно. Я снова почувствовала это страх привкусом железа во рту. Сильно прибавив шаг, я помчалась домой. Но Мирона не было. Моя квартира была пустой. Я сразу же набрала его номер, но абонент оказался недоступен. Не понимая, что заставляет меня так сильно нервничать, я переоделась, пошла на кухню, плюхнула в чашку кипятка, ложку растворимого кофе и уселась курить и ждать, когда он вернется. Но он не возвращался. Я несколько раз попыталась дозвониться до него, но все также безуспешно. Наверное, мне нельзя было вот так, без предупреждения исчезать так надолго. Он злился. Уже давно стемнело, я успела поговорить с папой, который позвонил неожиданно и поинтересовался моими успехами в автошколе. Он обещал подарить мне машину на день рождения в феврале, что мы с ним обсудили подробно, а затем вскользь коснулись моих успехов на работе. Я во время этого разговора постоянно пыталась вспомнить, какой я была раньше, и старалась держаться в рамках этого поведения. Мне сейчас только не хватало пуститься в еще один (не такой долгий, потому что папе и половины нельзя рассказывать из того, что можно поведать подруге) рассказ. С папой я попрощалась в 21:37. В 23:58 я прикрыла глаза, свернувшись клубком в кресле и зажав в одной руке телефон, а в другой пульт от телевизора. Сколько было времени, когда Мирон меня разбудил, я не знала. Но как он это сделал, я запомню надолго. – Где была? Таким тоном вопросы задавали следователи в рамках дознания по уголовным делам. – Привет, – я зевнула и потянулась к нему. – Я с Алькой встречалась, прости, что не позвонила… Он слегка оттолкнул меня и продолжал: – Ты плохо слышишь, Высоцкая? Я не спрашиваю, с кем ты была, я спросил где. – Мы были в «Ми пьяче», не злись. Еще одна попытка прикоснуться к нему, но он перехватил мою руку. – Весь день? – Я хотела с ней спокойно поговорить, вчера вечером было не до душевных бесед, ты же сам видел…Ай, Мирон! Отпусти! Он с такой силой сжимал мне руку, что я готова была поклясться, что слышала, как хрустят мои кости. Но он и не думал отпускать. – О чем говорили? – я точно была на допросе с пристрастием у следователя-садиста. – Господи, да ни о чем! Просто болтали, она ничего про тебя не говорила, я ничего у нее не спрашивала. Она нормально к тебе относится… Да, отпусти же ты меня!!! Я попыталась помочь себе второй рукой, но он крепко сжал обе. – Я не ужинала ни с кем в ресторане, никто не подвозил меня до дома. Я была с Алькой, мы заболтались, я забыла про время и не смотрела на телефон… Я старалась говорить это ровным голосом, чтобы успокоить его. Потому что видела, даже при тусклом свете небольшой лампы, что в нем просыпается зверь. Но моя попытка не имела успеха. – Ты не должна выходить без меня. – Что? – я немного опешила. – Ты и с первого раза услышала, маленькая моя. – Да, я тебя услышала, но я не поняла, что ты имеешь виду. Что значит «я не должна выходить без тебя»? Это как? – я все еще пыталась освободить руки. – Это ровно так, как я сказал, – он приблизился ко мне и я видела только его взгляд. – Ты должна ждать меня здесь. Я не хочу, чтобы ты таскалась где попало и с кем попало. – Эй, притормози, – я слегка повысила тон. – Я нигде не таскаюсь, я просто встретилась с подругой! Мы же не в ночной клуб с ней пошли! – Хватит со мной спорить! Он вдруг проделал со мной какой-то маневр, в результате которого оказался у меня за спиной, а я была в плотном кольце из моих собственных и его рук и вообще не могла пошевелиться. Он тихо-тихо говорил мне на ухо: – Сейчас ты извинишься и скажешь «я больше не буду так исчезать». Стоп. Нет. Что-то во мне надломилось, достигнув предела прочности. – Нет, – ответила я и мой голос теперь тоже звучал иначе. – Я не сделала ничего плохого. Я не собираюсь извиняться. Ты жил вообще без телефона и никто никогда перед тобой не отчитывался за свое отсутствие. – А ты будешь. – Не собираюсь, отпусти. – Не выйдет, маленькая моя. Будет по-моему. – Не будет! Я как смогла, изо всех сил выгнула спину и попыталась выскользнуть из кольца наших рук. У меня почти получилось, но он резко перехватил меня за талию и за шею, прилично так придушив. Дыхание у меня из-за этого сбилось, а в глазах появились черные точки. Я принялась лягаться и брыкаться ногами, не разбирая, куда попадают мои удары. О, господи! Он же сильный, здоровый чувак, на что я рассчитывала?! Пара секунд и я была на полу, он был сверху и в его глазах бегущей стройкой транслировалось: «Ты серьезно, маленькая моя? Ты думаешь, что сможешь освободиться?». Какое-то время мы возились, но мои силы, равно как и мои нервы, были на исходе. И я сорвалась на крик: – Прекрати! Немедленно! Что ты делаешь? Что ты со мной делаешь? Это неправильно, так не должно быть, отпусти!!! – Я с тобой еще не закончил… – ХВАТИТ! ОТПУСТИ! Мне удалось ударить его по лицу и это слегка его остановило: он отпустил меня и я, перебирая ногами, отползала в сторону. – Что ты творишь? – я шептала, голос меня покинул. – Что ты делаешь? Остановись. – Я не могу, – он приближался ко мне и я выставила ногу вперед. За нее-то он меня и подтащил к себе, снова накрыл собой и я, совершенно обессилев, сквозь слезы умоляла: – Прекрати, перестань пожалуйста. Ты делаешь мне больно. Не надо отпусти меня. Большим пальцем Мирон стер соленую влагу с моей щеки и его губы почти касались моих… Тут меня осенило: ему нравятся мои слезы. Он получает удовольствие, причиняя мне боль. Все равно, в каком виде – моральном или физическом – но когда я повержена, раздавлена, опустошена и унижена, умоляю отпустить, он – удовлетворен. – Так не будет, – я уклонилась от поцелуя. – Ты знаешь, КАК будет… – Нет. Не смей… Нельзя было дать себя поцеловать: я знала, что сдамся и он победит снова. Нельзя было дать почувствовать тепло его тела каждой клеточкой кожи: он знал, что я выгибаюсь дугой, когда его пальцы скользят вниз по моему животу. Нельзя было плакать: я осознавала, что это дает обратный эффект и жалось ко мне превращалась в намеренную жестокость. Нельзя смотреть ему в глаза: его взгляд с этой дымкой и черными ресницами гипнотизировал и лишал воли. Все, что мог, он сделал. Победить меня сегодня было уже несложно. Да, я смирилась со своим проигрышем. Провалилась в эту черную дыру в который раз, будь она проклята. Умирать многократно я уже привыкла. Умирать, но не сдаваться. – Ты закончил, милый? – спросила я, когда поняла, что его тело успокоилось и расслабилось, а он сам выскользнул из меня. – Еще нет… – Ты закончил, милый, – я убрала вопросительную интонацию. – Это что-то новое, Высоцкая. Ну-ка, ну-ка, – он повернулся на бок и подпер голову рукой. – Сейчас ты оденешься, соберешь свои вещи, оставишь ключи в прихожей и уйдешь, – я продолжала лежать на спине и говорила это, глядя в потолок. – А если нет? – его забавляла моя внезапная решимость и странное спокойствие. – Я вызову полицию. – Ты смешная. – Я не шучу. Уходи. – Вика, не начинай заново, – он обнял меня и подтащил поближе к себе. – Ну, сколько можно? Ты же знаешь, чем все это заканчивается. Это бесполезно. «Вика» от него звучало странно. Я спокойно убрала его руку, поднялась с пола и натянула свитер, валявшийся неподалеку. Из-под кресла достала то, что час назад называлось трусами (сейчас это была рваная кружевная тряпка) и запихала ногой обратно под кресло. Проскользнула в джинсы на голое тело. Собрала волосы в пучок на макушке и закрепила его карандашом, валявшемся на журнальном столике рядом с моими рабочими бумагами. Затем я присела на корточки рядом с Мироном, сняла с руки часы, протянула их ему и, глядя прямо в глаза, произнесла: – Ваша ставка не принимается, казино закрыто. От твоей любви больно, я больше так не хочу. Ох, мать его, как же быстро он вскочил и налетел на меня! Я с такой силой впечаталась в сервант, что внутри раздался дикий грохот и звон бьющего стекла! Но я была готова. Он уже крепко держал меня за подбородок и намеревался что-то сказать своим магическим, волшебным голосом, от которого я могла передумать и поменять решение… Я взмахнула рукой, вытащила карандаш из волос и с такой силой приставила острый конец к его шее, что черный грифель проткнул тонкую кожу: – Я помню, ЧТО ты написал на мне, не надо это повторять, я знаю. И еще я знаю, что ты не любишь повторять мне что-то дважды. Я тоже этого делать не буду. И я клянусь тебе, что если ты сейчас не уйдешь, я воткну это карандаш в тебя так глубоко, насколько смогу… Он улыбнулся. Он резко перехвалит мою руку и отвел ее в сторону. Он провел пальцами по шее, собирая кровь. Он слизал кровь с пальцев, хищно прищурился и поцеловал меня – легонько, только для того, чтобы я тоже почувствовала вкус крови. Он не сказал ни слова. Он оделся. Он не притронулся к своим вещам, все осталось там, где было. Он поднял с пола часы и одел их обратно мне на руку. Он демонстративно показал мне ключ от моей квартиры, подбросил его вверх, ловко поймал и опустил в свой карман. На пороге комнаты он обернулся, достал пачку сигарет и зажигалку, прикурил и протянул мне, ожидая ответа, но я не двигалась. Он затянулся, выпустил дым, подмигнул мне и ушел.