Глава 19

Она знала о себе всё. Она помнила каждое мгновение своей жизни.

Имя, данное ей при рождении, не согревало душу так, как имя Анжела. Стать ангелом после того, как её называли «дьявольское отродье» или «дитя греха», было сравнимо с ярким светом после непроглядной тьмы.

Она не знала другого. Она не была знакома с понятием любовь. Её учили любить Бога, учили любить ближнего. Её учили подчиняться воле тех, кто её создал, но на себе она этого чувства не испытала ни одного дня.

Она не знала, что такое дом.

Сейчас, лёжа на мягком матрасе в комнате под лестницей, она вспоминала дни, когда жила в этой комнатке, но она мало чем отличалась от сырого и скверно пахнущего подвала.

«Ты не заслуживаешь иной жизни!»

«Радуйся, что у тебя есть жизнь. Это и есть твоя награда».

«Ты несёшь наказание за тех, кто тебя породил. Ты — их наказание».

Это его слова. Он внушал ей страх перед Богом, рассказывая, какие испытания её ждут, если не будет слушаться.

Анжела крепче обняла Тоби.

Эта женщина, Молли, нисколько не похожа на её маму. Молли добрая, с ней уютно и тепло. И Молли не говорит о божьем наказании. Она не называет её «отродьем». Она нежно зовёт её Анжела.

«Я всегда буду Анжелой. Я не хочу другого имени».

В дверь тихо постучались, вошла Молли.

— Девочка моя, я суп приготовила. Хочешь кушать?

Анжела внимательно изучала доброе лицо Молли. «Почему она такая приятная? Почему у меня не было такой мамы?»

Анжела кивнула. Она проголодалась. Еда в этом доме очень вкусная.

Еда…

Новый дом был её наказанием, его нельзя было покидать, потому что тогда её маму и папу убьют. И она будет в этом виновата. Страх настолько закрепился в маленькой головке Анжелы, что она смирилась со своей участью жить в тёмном подвале. Еды, которую ей приносили раз в два дня, не хватало. Анжела чувствовала нестерпимый голод, а выбраться из подвала не могла. Крышка была крепко заперта, а сил открыть её у маленькой девочки не хватало. В подвале стояли банки с соленьями и вареньем, она ела их, пока не закончились запасы. Иногда мама приносила ей выпечку в пакете, и Анжела прятала её, чтобы растянуть на несколько дней. Но такие подарки были редки. Со временем Анжела задумалась о том, что надо выживать.

Идея пришла в голову десятилетней Анжелы, когда она принялась ковырять отверстие перед матрасом.

— Тоби, там пусто, — сказала она своей игрушке и принялась ползать вдоль стены, проверяя, везде ли можно рыть. Оказалось, что стены — это обычная земля. Этот подвал выкопали, но стены не обработали. Зрение давно привыкло к кромешной тьме. Анжела прекрасно видела в темноте, поэтому ей не составило труда прикинуть, откуда её туннель не заметят. А старая мебель станет отличным прикрытием. — Мы сделаем дверь, Тоби. Я не хочу умирать. А ты? Да, знаю, ты тоже. Тогда давай работать! Всё равно делать нам больше нечего!

На то, чтобы добраться до свежего воздуха, у Анжелы ушли месяцы. Когда приходили мать, отец или брат, она сидела на матрасе чумазая, обнимая мишку. А в глубине подвала за надёжной баррикадой её ждала работа. Ей приносили еду, книги, иногда меняли одежду, но не выпускали, говоря, что отныне ей нельзя домой. Надо ещё подождать.

Каждый пройденный день Анжела отмечала карандашом на обложке букваря. Шейн и Орла не рассматривали книги, поэтому не видели этих цифр. Анжела прекрасно знала, в каком месяце попала в подвал, умела отсчитать тридцать и тридцать один день, чередуя, кроме февраля и июля с августом. Она успела выучить календарь в школе. Подсчёты были примерные, но так ей было легче понять, сколько прошло времени. Как только тридцать дней было отсчитано, она делала черточку на стене под лестницей.

Больше всего Анжела скучала по школе в первые годы. Она была очень способной девочкой; любила читать и писать, хорошо понимала математику, интересовалась географией. Любознательная, внимательная девочка, которая не перестала любить жизнь даже тогда, когда у неё её практически отняли.

Анжела не сдалась.

Рыть было тяжело. У неё имелся металлический совок, который она отыскала среди садовых инструментов в ящике. Никто из родных ни разу не додумался осмотреть подвал и забрать вещи, которые могли бы помочь девочке выжить. К счастью.

Сначала она рыла только вперёд и злилась, потому что конца этой работы не было. Потом, подумав, она поняла, что раз люк в подвал находится на потолке, значит, и рыть надо вверх. И она приступила к работе. Песок сыпался в глаза, в рот, в уши. Анжела терпела. Откопав немного, она возвращалась в подвал, чтобы избавиться от кучки земли. Она засыпала этой землёй свои экскременты в отсеке, где раньше хранилась картошка. Так удавалось подавить вонь.

Когда показалась щель, и девочка увидела небо, это был самый счастливый день. Анжела танцевала с Тоби по всему подвалу, не думая об усталости и о том, что слабела. Она не получала еды от родителей по три-четыре дня. Ей приходилось пить ржавую воду из крана и есть остатки соленых огурцов, от которых тошнило.

Отверстие она прорыла в разгар дня, но вылезла наружу лишь ночью, точно зная, что никто в это время не придёт. К ней в последнее время вообще редко приходили.

Сначала Анжела со страхом выбиралась на поверхность. Пряталась в траве и срывала укроп, что рос под рукой. Сад был запущен, но в нём росло очень много вкусного. Анжела выбралась в конце лета, когда поспели помидоры. О, она набрала целую горсть в шапочку, на которую случайно наткнулась, когда рылась в грядке. Кто-то забыл её в саду. Значит, ненужная.

Вернувшись в подвал, Анжела устроила целый пир из укропа, помидор и морковки. Усадила Тоби за импровизированный стол под лестницей и с охотой лопала награбленную еду.

Со временем девочка осмелела. Она таскала в подвал всё, что могла найти за ночь. Словно тень она прокрадывалась в дом, когда все спали, хватала, что увидит, и удирала.

В двенадцать лет она стала бегать к озеру плавать.

День и ночь она легко различала, и теперь высчитывать дни стало значительно проще. Когда она видела только мрак, то дни считала по приходу родителей. Иногда спрашивала маму, какой сегодня день, который час.

— Полдень, милая. Сейчас полдень. Четверг.

— А месяц?

— Май.

Когда мама уходила, Анжела делала исправления в своих подсчётах. С появлением туннеля ей больше не приходилось спрашивать маму, какой сейчас день, месяц или год. Она вообще перестала что-либо спрашивать. И отвечать ей перестала. С Тоби она разговаривала мысленно, зная, что он и так её слышит и понимает. Читала про себя и никогда — вслух.

В двенадцать лет Анжела замолкла на долгие годы…

— Вот, твой супчик, — Молли поставила перед девушкой чашку с ароматным супом. — Сделать тебе гренки?

Анжела с благодарностью улыбнулась. Затем охотно кивнула. Вкусная еда! Очень вкусная!

Она терпеливо дождалась гренок, затем приступила к еде. Молли тоже села, поставив перед собой тарелку с супом. По лицу женщины было видно, что она хочет о чём-то спросить, и Анжела застыла, положив ложку, в ожидании вопроса.

— Анжела, — мягко произнесла Молли, — если бы мы знали твоё настоящее имя, давно нашли бы твоих родных. У тебя были мама и папа?

Испуганно хлопая глазами, Анжела не кивала, не вертела головой. Она не хотела отвечать на этот страшный вопрос.

У Молли в глазах отразилось беспокойство. Без разрешения полиции она пыталась добиться информации. Если она сделает ошибку, Анжела перестанет ей верить. Поэтому Молли решила сменить тему разговора:

— Сегодня тепло. Я хочу заняться рассадой. Поможешь мне?

Ясная улыбка вернулась к Анжеле. Она закивала, затем стала снова есть суп. Молли же не находила себе места. Перед ней сидела девушка, которая полностью и безоговорочно доверяла ей и считала этот дом своим. Но при этом Молли не могла расспрашивать Анжелу о том, что же произошло, как она попала в этот подвал, а главное — почему не сбежала.

Кем были родители Анжелы?

Где девочка жила до того, как попала сюда?

Вопросы, вопросы, вопросы.

После обеда они отправились в сад, сажать кабачки, перец, а также посеять петрушку, кинзу и листовой сельдерей. Молли наблюдала за Анжелой. Девушка с усердием делала всё так, как говорила Молли. А ещё она хорошо ориентировалась в саду.

— По саду она ходит, пригнувшись, — говорила она на следующий день О’Хэллорану, когда он заехал на чашку кофе. Анжела ещё спала. — Иногда даже ползала. Наверное, это привычка, потому что стоило соседям выйти во двор или в свой сад, как она сразу пряталась. Причём так ловко, что даже я не успевала уследить за ней. Вот она тут, и вдруг исчезла.

— Значит, она и раньше пряталась от глаз людей.

— Даже сомнений в этом нет, инспектор.

— Пытались расспросить её о семье?

В этот момент у Молли отлегло от сердца. Она ведь думала, что нарушает закон, самостоятельно расспрашивая жертву, но Шейн развеял её сомнения.

— По правде сказать, я пыталась, но не настаивала. Слова «мама» и «папа» напугали её. Возможно, доктор Лири сможет это объяснить. Ей виднее. Но если вам интересно моё мнение…

— Конечно. Вы — педагог. Не хуже Лири. Слушаю вас.

— Мои соображения могут, тем не менее, не совпадать. Я считаю, что семья Анжелы причастна к её заточению.

Дочь.

Шейн снова и снова прокручивал в голове слова старого Брэнигана. Тим — сын. Но могла бы быть и дочь. Он не мог исключать такой вариант. У семьи О’Флаэрти вполне могло быть двое детей: сын и дочь.

Анжела не спала. Приоткрыв дверцу, она высунула нос и внимательно слушала беседу инспектора и Молли.

Вопрос Молли тут же всплыл в памяти девушки: у тебя были мама и папа?

«Моя семья. ИОН. Он сделал это. Я видела».