ГЛАВА 29

Ринора

К концу второго дня после встречи с папой я поняла, что не могу больше выносить неизвестности. Я кричала через дверь Тому, чтобы позвал Севала. Мне необходимо было знать, что происходит. Но тот упрямо меня избегал, не испытывая желания общаться. Подлец!

В поисках хоть чего-нибудь полезного я перевернула вверх дном все комнаты Севала. Но кроме одежды ничего не нашла. Подготовился, гаденыш. Со злостью упала на кровать, и взгляд уперся в высокие ниши, находящиеся почти под потолком. Присмотрелась и заметила несколько тяжелых каменных статуэток, практически сливающихся со стеной.

С трудом достав одну, я взвесила ее в руках. На лице расплылась довольная улыбка. Череп у Тома, конечно, крепкий, но эта ужасная каменная рыба — достойный ему противник.

Ужина ждала с особым нетерпением. Стояла, вжавшись в неровную поверхность стены, и караулила, когда придет Том. Он, как всегда, был пунктуален. Дверь открылась в назначенное время, и он, неся в руках небольшой поднос, ступил за порог. Привычным движением склонился, чтобы поставить его на пол и только потом заметил, что меня на обычном месте нет. Буркнул нечто возмущенно, поняв все верно. Поздно. Статуэтка с силой ударилась о его голову.

— Прости, Том, — проговорила я, не испытывая никакого сожаления.

Перепрыгнула через огромную тушу и помчалась по коридору, слыша позади ругань и возню. «Не отключился» — пронеслось в голове, и я прибавила ходу. Дорогу запомнила хорошо и теперь бежала по пустынному тоннелю со всех ног.

У двери, за которой должен был находиться отец, сбавила темп, успокаивая рвущееся наружу сердце. Попробовала ее открыть, осторожно потянув на себя. На удивление она легко поддалась, и я прошмыгнула внутрь. От увиденной картины в ужасе замерла, хватаясь руками за стену.

На кровати лежал отец. И было что-то странное в его позе. Слишком расслабленная. Одна рука безвольно свесилась вниз, а остальное тело скрывал низко склонившийся над ним Севал. Что он делает? Когда его голова сместилась вбок, из моей груди вырвался крик боли.

— Папа! — закричала я и кинулась к нему.

Но резко остановилась, когда на мой голос повернулся Севал. От панического ужаса внутри все похолодело. Что? Что это такое? Его глаза горели красным, а губы были перепачканы кровью. Огромные клыки торчали над нижней губой. С них стекла густая капля и медленно поползла по подбородку.

Меня затошнило, и я судорожно зажала рот рукой. Широко открытыми от ужаса глазами я смотрела на постепенно принимающего человеческий облик Севала и не могла понять, что произошло. Перевела взгляд на пустые глаза отца, и крик боли застрял внутри, разрывая грудь адской резью. Я протянула к нему руки и нетвердым шагом направилась в сторону кровати.

— Папа, папа, — звала я его, не веря тому, что вижу перед собой.

Севал отскочил в сторону и быстро оказался позади меня, так и не произнеся ни слова. А я невидящим взглядом всматривалась в родное лицо, которое застыло навсегда. Мой рот открылся в беззвучном крике, из него вырвался лишь слабый писк.

Нет! Этого не может быть! Очнувшись, я стала судорожно проверять ему пульс, пачкая руки в крови, которая все ещё текла из укуса на его шее. Пульса не было. Словно в бреду я сложила ладони и начала делать прямой массаж сердца. Я громко кричала, пытаясь его разбудить:

— Просыпайся! Папа! Папочка! Ну давай же! Не оставляй меня одну! Не оставляй!

Сильные руки схватили сзади и оттащили от кровати. Холодный и равнодушный голос произнес прямо в ухо:

— Он мертв.

— Нет, — кричала я, сдирая горло до боли. — Не-е-е-т!

Я вырывалась из железной хватки даже тогда, когда меня стала держать и вторая пара руки. Подоспел Том.

— Я хочу остаться здесь, с ним!

— У тебя будет время попрощаться, — снова убийственно холодный голос Севала.

Он, как острые иглы, вонзился мне в сердце. Прощаться? Нет! С папой нельзя прощаться! Он жив! Его можно спасти. Я вырывалась так отчаянно, что четыре мужские руки еле удерживали меня. Севал закрыл мне рот ладонью, фиксируя голову. Когда его жесткие пальцы надавили на шею, я поняла, зачем он это делал. Все вокруг поплыло, и темнота стремительно поглотила меня.

— Папа, — только и успела я прошептать, чувствуя, как сознание уходит.

Пришла в себя все в тех же комнатах, которые служили мне тюрьмой в последние дни. Непонимание быстро сменилось острой болью. Я сжалась в комочек на кровати и застонала в голос. Страшные картины мелькали перед глазами, заставляя задыхаться от ярости и боли.

Тело немело. Я то не могла сделать вдох, то дышала так часто, что казалось, скоро задохнусь. Я не хотела принимать произошедшего. Не понимала, почему Севал так поступил. А папа? Мой всегда сильный папа, почему он допустил такое? Это все неправда! Неправда!

Скатилась с кровати на пол и даже не заметила ушибленных конечностей. Я лежала, обхватив себя за колени, позволяя холоду пробираться внутрь. Пусть он захватит меня целиком! Может, хоть тогда не будет так больно.

Не знаю, сколько я пролежала словно в бреду. Наконец поднялась и стала ходить по комнатам. Обуревающие меня чувства смешивались в чудовищный коктейль, заставляя в отчаянии хвататься за волосы. Мне хотелось рыдать, выпустить хоть немного боли через слезы. Но глаза были сухими, и я не могла пролить ни слезинки. Словно застыла. Сидела на стуле, обняв себя за плечи, и раскачивалась из стороны в сторону.

Пришедший Том уже не был как всегда беззаботен, в его взгляде появилось что-то новое. Сочувствие? От этого меня передернуло, и я с ненавистью посмотрела на него. Чувство кипело и бурлило во мне, мешая ровно дышать.

— Где Севал? — мой голос был сухим и скрипящим.

— Он уехал в основной лагерь. Я пришел за тобой. Твоего отца подготовили для прощания, сегодня захоронят.

Молча встала и пошла за ним. Мы вышли на улицу и свернули в небольшую, хорошо освещенную пещеру. В ней было пусто, лишь на невысоком постаменте лежало завернутое в коричневую ткань тело. На негнущихся ногах я подошла к нему и рухнула на колени. Ласково обвела каждую черточку уже прохладного лица и погладила любимый ежик волос.

Нестерпимо хотелось зарыдать, но никак не получалось. Глаза горели, но по-прежнему хранили слезы глубоко внутри.

— Папа, — шептала я раз за разом, положив голову на его неподвижную грудь.

Как жизнь может быть такой жестокой? Почему не бьется любимое сердце, которое жило еще несколько часов назад? И как заставить себя принять то, что оно больше никогда не сделает ответного удара, а родные глаза не откроются и не взглянут на меня с теплотой и любовью? С холодных губ больше не вспорхнет легкая улыбка, которая осветит твой мир и скажет: «Я люблю тебя. Всегда и везде.»

Тугой ком стоял в горле, мешая дышать, но я могла лишь судорожно сминать покрывало и глухо стонать от огромной обжигающей раны, расползавшейся внутри.

— Пора, — произнес Том, потрогав за плечо.

Кто-то отвел меня, и несколько мужчин подняли деревянные носилки и понесли их. Я как во сне последовала за ними в сторону от лагеря. Сгущавшиеся сумерки мешали идти, но мне было все равно, наступлю ли я на камень или упаду, разбив себе голову. Пару раз Том придерживал мое непослушное тело.

Смотря в темный зев неглубокой могилы, я чувствовала себя такой же пустой, как и она. Я не смогла сказать и пары слов на прощанье, когда ее забрасывали мелкими камнями и землей. Словно застыла от удушающего горя, понимая, что теперь папа останется здесь навсегда.

Все ушли, остался только Том. Он попытался отвести меня назад, но я прошипела, глядя ему в лицо:

— Пошел прочь! Оставь меня одну!

Как ни странно, он послушался, поднялся и не спеша двинулся в сторону лагеря. Отведя взгляд от его высокой фигуры, скрывшейся за поворотом, я рухнула на колени рядом с небольшим холмиком.

Неужели это будет последним пристанищем папы? Холодная серая планета, наполненная преступниками? Опустив голову, я усиленно дышала, пытаясь заплакать. Мне это было так нужно.

Я помнила, как чувствовала себя после неожиданной смерти мамы. Никак не могла смириться с ее потерей. Разве останавливается в один момент сердце у молодой и здоровой женщины? Тогда я тоже не плакала. Не могла. И с каждым днем словно теряла себя. Не ела, толком не спала, заперлась в комнате и не хотела никого видеть.

Но однажды нашла на подушке лист бумаги. Горько переживающий потерю любимой жены папа написал мне стих. Я перечитывала его всю ночь. Строчку за строчкой. Снова и снова я повторяла его до тех пор, пока слезы не хлынули ручьем. Они не прекращались так долго, что я уснула, все еще всхлипывая во сне.

Прислонившись лбом к холодным камням на могиле, я втянула носом сырость земли и попыталась вспомнить те строки. Они с легкостью всплывали в памяти, и я шептала их, словно молитву:

Поплачь, моя родная,

Открой засов с тоски.

Дай вылиться той боли,

Что жжет тебя внутри.

Не балуй, не лелей ее,

Она, как тихий яд,

Захватит и утащит

Тебя в свой личный ад.

Поплачь, моя родная,

Пусть слезы смоют боль,

Пускай они прольются,

Ты не держи. Позволь!

Ведь мама не вернется,

И только мы с тобой

Любить и помнить будем

Ее всегда живой.

Поплачь, моя родная.

Ругайся! Бей! Круши!

Но не держи ту ярость,

Что пьет твой свет души.

А после успокойся

И возврати контроль.

Не плачь, моя родная.

Мы вместе. Я с тобой!

(стихи автора)

Раз за разом повторяя слова, которые когда-то подарил мне папа, я шептала: «Мы вместе. Я с тобой, папочка!». Слезы брызнули из глаз, и я зарыдала, понимая, что отныне я совсем одна. Легла на холодную землю и, не сдерживаясь, плакала, орошая камни слезами той боли, которую может испытывать только человек, безвозвратно потерявший дорогое сердце.

Обняв могилу, я выла от горя, не замечая прохлады, проникающей под куртку, наспех накинутую на меня Томом. Что мне этот холод? Тот, что поселился внутри, так жжет и раздирает грудь, что трудно дышать. Больше я не боюсь холода. Я теперь и есть холод.

Сквозь судорожные всхлипы вдруг почувствовала, как нечто проникло внутрь меня. Нежно погладило и подарило успокоение. Оно шептало, что не нужно злиться и печалиться. Все идет так, как и должно. Стало чуточку легче, но злость и ярость быстро вернулись, прогоняя странное чувство безмятежности, дарованное незнакомцем. Пошел прочь! Кто бы ты ни был, мне не нужна твоя жалость.

Посветлевшее небо застало меня неподвижно сидящей и бездумно смотрящей в даль. Слезы сделали свое дело, выпустив то, что не позволяло мне думать. Теперь я могла размышлять, и голову наполнило лишь одно стремление — месть. Пусть это будет последнее, что я сделаю в своей жизни, но я убью этого проклятого мутанта!