Глава 2

1701 год, февраль, 9. Москва — Константинополь

— Срамота!

— Отец, ты только вернулся в Москву. — покачала головой Евдокия. — К чему такие резкие слова?

Федор Аврамович скривился. Видеть свою дочь в немецком платье ему было неприятно.

— Неужели ты хочешь, как можно скорее отправиться обратно? А ведь Леша так старался…

— За языком следи! — рыкнул отец. — Распустилась тут!

— Тебе бы переодеться.

— Мне⁈

— Ну не мне же. Или ты хочешь встать поперек двора и царя?

— Девчонка… — прорычал Федор.

— Царица, отец. Царица. И мать наследника престола. — с нотками металла в голосе произнесла Евдокия. — Время теремов прошло. Садись. Переведи дух. Кофия отведаешь?

— Я сию дрянь богопротивную пить не стану.

— Отчего же богопротивную? Это просто отвар зерен одного дерева. А все сущее, если ты забыл, создано Всевышним. В том числе и деревья, и зерна их. В наши дни за такие слова можно и получить? Думай, что говоришь.

— Дерзкая больно стала. — буркнул Федор Авраамович, садясь рядом.

— Ты еще с внуком не разговаривал, — улыбнулась дочь.

— Что, в отца пошел?

— Слуги.

— Что слуги?

— Следи за тем, что говоришь. Вокруг слуги. Али ты хочешь сказать, что в отца ему негожее дело идти? Или жаждешь уже завтра с Петром объясняться или того хуже — с Федором Юрьевичем.

— Мало ли что болтают слуги…

— Что они болтают — одно дело, а что ты — другое. Донесут. Тебе придется оправдываться. Ныне за всеми уважаемыми домами Ромодановский присматривает и Леша.

— Леша?

— Внук твой. Если ты хочешь знать, о чем кто болтает по домам да кабакам — спроси у него. Даже Федор Юрьевич не так хорошо сие ведает.

— Что ты несешь?

— Внук твой сильно повзрослел. Вон — даже в отдельной резиденции сам живет. Али не слышал?

— Слышал я, что одержим он.

— От кого же? Что молчишь? Нет, ты скажи. А лучше напиши. И передай Федору Юрьевичу.

— Ну ты и стервь стала… — покачал головой Федор Авраамович.

— Отец, возьмись за ум. Твое кривляние доведет до того, что тебя обратно вернут в глушь. Где ты и сгинешь. И это при везении.

— Больно мне все это видеть… — махнул он окрест рукой.

— Ваську то Голицына возвернули.

— Ваську?

— Внук твой постарался. Он и тебя возвернул.

— Для чего? Мучать?

— В делах помогать.

— Да какие у него дела? — махнул рукой дед.

— Полк Бутырский в отменное состояние привел. Ныне по его образцу все московские полки готовят. Даже потешные. Дорогу великую от Новгорода до Воронежа почти достроил. Летом нынешним завершит. Мануфактуру поставил, что ладные малые печи железные для походов изготавливает. Для нас, для Лопухины селитряную мануфактуру поставил и дела там наладил. Отчего племянник твой у Петруши в уважении великом. Селитра славная, лучше заморской и много ее. Льву Кирилловичу подсобил с заводами Каширскими, удумав способ переделки свинского железа в доброе и быстрое. Полком конным ныне занимается. И прочее. Отец его совсем не жалеет…

— Дивное ты говоришь. Ему же одиннадцать лет всего.

— В конце месяца будет. Да.

— Тем более. А дел ты перечислила — на троих много.

— Он стал иным после странного события в Успенском соборе. Повзрослел разом. Вошел туда ребенком. Вышел старцем. Владыко сие чудом назвал. Но просил о том не болтать прилюдно. Чтобы Леша не возгордился и не утратил запал.

— Чудо… это вот эти немецкие платья чудо?

— Ты, отец, глава рода, как говорит Леша, воинской аристократии. Как ты мыслишь в бой вступить в такой своей одежде?

— Так на бой я сменю ее.

— Так если он прямо сейчас? Вон — минута и за саблю хвататься надо али за пистоль? Брат твой задумался во время бунта Софьи. Крепко задумался. И переоделся. Ибо воинская аристократия должна быть готова к бою всегда.

Федор Авраамович пожевал губы.

— А вот такая одежда, — кивнула она на отца, — она для тех, кто тихо живет в сералях. Просто как украшение или театральная декорация. Не как воин.

— Как будто в немецком платье удобнее.

— Удобнее. Хотя Леше кое-какие детали немецкого платья не по душе. Он больше любит сапоги, чем туфли. В чулках и туфлях удобно ходить по городу. Но для воинской формы он сапоги более ценит. Да и вообще — мешает мадьярское с немецким. Видел, как Бутырский полк ныне одет?

— Откуда? Я только приехал.

— Вот глянь. Впрочем, немецкое платье все одно лучше боярского пригодно для войны.

— А польское? Оно у него не в почете?

— Али ты забыл какие там рукава? Леша зовет такие платья скоморошьими. Воин должен и в миру быть воином. А что дворяне, что бояре по его размышлению — воинское сословие. А царский дом тем паче. Посему всякие наряды, что мешают при нужде выхватить клинок и добро драться он почитает пустым баловством.

— Скажи на милость… учитель выискался… — покачал головой Федор Авраамович.

— У нас тут две дуэли были. Внука твоего хотели поругать. Так хулителя одели в боярские одежды и выставили против строевого офицера в немецком платье.

— Насмерть?

— Насмерть. — кивнула Евдокия. — Потом второго, что выступал, также. При большом стечении обстоятельств. Ныне противления новой одежде и нет. Кроме того, она не русская, а турецкая. Что дело зазорное для православных.

Федор Авраамович скривился.

— Может быть кофий?

— Да не хочу я эту горькую гадость пить, — отмахнулся отец.

— Внук твой удумал новый способ варки. Вкусно. Попробуй.

— Удумал?

Царица хлопнула в ладоши несколько раз.

В помещение заглянула дежурная служанка.

И уже через пять минут Федор Авраамович осторожно отхлебнул из чашечки сладкий капучино на сливках.

— Дивно… — почмокав губами, произнес он. — Никогда бы не подумал, что кофий такой вкус будет иметь.

— Вот. А ты мне на слово не поверил.

— Каюсь. Поспешил.

— Леша тебя не просто так возвернул из Тотьмы. Помощь ему твоя нужна.

— И в чем же?

— Дела по дороге он уже в основном закончил. Там токмо мосты осталось поставить некоторые. Летом должны управиться. И без него. Там уже все налажено. Посему по весне он собирается ставить две мануфактуры пороховые. Для мушкетного и пушечного зелья. И хотел тебя просить над ними встать.

— Так я в этом ничего не смыслю.

— Так и не надо. Он как на селитряной мануфактуре все наладит, а от тебя только пригляд будет нужен. Мыслит он, чтобы в руках Лопухиных вся выделка зелья огненного сосредоточилась. Через что и укрепилось их влияние.

Дед промолчал.

Думал.

— А справится? Сама сказала — дел на нем много.

— Справится. Но ему нужны помощники. Ему нужен ты. Чтобы весь род Лопухиных к делу приставить. Без твоего веса сие непросто. Петр Авраамович, брат твой, совсем плох. Уже и на улицу редко выходит. Без тебя род расколется. Не всем сии забавы с мануфактурами по душе.

— Мне нужно подумать.

— Подумай. Заодно переоденься. Не наводи тень на плетень.

— Ты поминала покойного Адриана, — чуть подумав, произнес Федор Авраамович и перекрестился. — Земля ему пухом! Ты не знаешь, отчего тянут с выбором нового?

— Все очень сложно, — нахмурилась Евдокия. — Петр поставил Стефана Яворского местоблюстителем престола поелику симпатии. Славный он проповедник. Искусный. Но, насколько мне ведомо, муж вынашивает планы окончательного искоренения дел Никона.

— Как это? — нахмурился Федор Авраамович.

— Никон же мыслил церковь превыше царства. За что и попал в опалу и был судим. Федор Алексеевич ему симпатию выказывал. Да и Алексей Михайлович пытался примириться, даже закрыв Монастырский приказ[42]. Петр же ныне не только о возрождении приказа помышляет, но и желает вовсе от патриаршества отказаться. Оставив Синод священный из архиереев, словно служивых при себе. Дабы более в споры о власти не вступали.

— Экая поруха! Его же проклянут!

— Леша тоже так мыслит. И убеждает отца патриаршество сохранить. Так что спор идет… и торг.

— И о чем же торг?

— Сынок предложил сохранить церкви автономию и патриаршество, но деньги со всех имений и держаний собирать в казну, словно бы то были средства, собираемые с царевой вотчины. Через возрожденный Монастырский приказ. И уже оттуда направлять на дела церковные. Но на усмотрение Петруши…

По сути Леша предложил возобновить практику времен Алексея Михайловича, которую усилиями сторонников Никона, среди которых был и царь Федор Алексеевич, уже к 1689 году свели на нет. Сделав церковь вновь фактически самостоятельной организацией — крупнейшим, после царя, землевладельцем в стране.

Царевич предлагал отцу «сохранить декорацию» и позволить церкви вести свои дела самостоятельно. Самим выбирать патриарха, самим проставлять на кафедры настоятелей и так далее. Взамен, дабы честно блюсти догмат «симфонии»[43], взять все их имущество в государственное управление. Выдавая им деньги по необходимости. Ведь Адриан знал про заговор и, если бы не уловки Алексея, фактически своим безмолвием, поддержал Софью. Какая же тут симфония? Здесь своя игра начиналась, как у католиков.

Сурово?

Так ведь Алексей Михайлович уже почти что этого и добился. Но не совладал. Да и по мягкосердечию озорников не карал должно. Старость не радость. Царевич же шел дальше по этому пути. Дополняя идеи деда массой полезных нюансов.

Самым важным и полезным, среди которых стала возможность требовать от священников определенного уровня образования. Ведь они оказывались фактически на окладе. Да — их рукоположение и продвижение было делом церкви. А вот платить или не платить им деньги — делом царя. Конечно, какое-то количество клира церковь могла содержать на пожертвования. Но весьма ограниченное. Во всяком случае, по сравнению с былыми временами.

Высшие иерархи церкви таким изменениям оказались не рады. Совсем не рады. Впрочем, альтернативой была идея отца загнать их всех в фактически чиновники. Проставив над ними человека насквозь светского.

Безрадостный выбор.

Однако — выбор.

И для широких масс населения именно вариант Алексея выглядел куда как приятней. В первую очередь потому, что на первый взгляд ничего не менялось. Вот церкви и монастыри. Вот священники и монахи. Вот патриарх над ними — верный помощник царя. Ну а как иначе? Кто ему деньги дает на все это хозяйство?

— Я смотрю — наш малой любит острые дела.

— Скорее он сглаживает остроту дел моего супруга. Это ведь он его отговорил по наитию со шведом воевать. И вон как ныне складывается.

— А сам Леша в церковь ходит?

— Исправно.

— А… ну… к кому склоняется? Петя то наш протестант, лютеранин считай. Впрочем, раскольников не привечает.

— Из-за Софьи. Сам ведь знаешь. Дружна она с ними была. Боли много Петру принесли и семье его.

— А Леша?

— Он высказывался о том, что в реформе Никона имелось зрелое зерно. Ибо порядок навести требовалось. Но ее проведение вышло ужасным. Да и травлю Аввакума глупостью несусветной, равно как и предание анафеме тех, кто крестится двумя перстами. Ибо таким способом, Никон, предал анафеме и всех отцов церкви. По его мнению.

— Вот даже как? — задумчиво произнес Федор Авраамович.

— Я мыслю Леша желал бы примирения. Хотя после пролитой крови в это и не верит. И Петр, и он сам знает, что бунт 1682 и 1698 годов проходили при самом деятельном участии раскольников. И чем шире становится пропасть, тем сложнее через нее перепрыгнуть.

— А когда он станет царем он как поступит?

— Опасные вопросы ты задаешь, — нахмурилась Евдокия.

— Когда-то ведь он станет царем. С Божьей помощью. — а потом скосился на дверь, где, вероятно, подслушивали слуги и перекрестившись, громко добавил. — Дай Боже Петру Алексеевичу многие лета. Но ведь мы все не вечные.

— Леша ставит во главу угла интересы державы, а не церкви. Крови не боится и вообще… он весьма хладнокровен. Так что, я мыслю, врагов он будет уничтожать без всякой жалости и сострадания.

— Он так жесток?

— Повторюсь — он ставит во главу угла интересы державы. Если будет примирение — он только это поддержит. Если продолжится раскол и обострение, то Леша станет воспринимать этих идейных и непреклонных как бунтовщиков. А судьба Милославских тебе известна.

— Хорошо известна, — кивнул дед. — Но разве он их убивал?

— По его приказу.

— Что? — удивился старый Лопухин.

— Он поставил условие для бунтовщиков — или они сами их убивают, или он приходит с полками и убивает всех.

— Ну и внучек… — покачал головой Федор Авраамович.

— Думаю, ты понимаешь, как он поступит с теми, кто продолжит упорствовать в расколе. С обоих сторон этого раскола. Ибо видит в том слабость России.

— Понимаю… — кивнул дед. — Понимаю…

* * *

Тем временем в Константинополе шла другая беседа…

— Персы отказали русским… — покивал султан. — Это хорошо. Жаль, что они одарили их конями. Но да это мелочи. Тысяча жеребцов для армии что капля в море.

— Да. Это замечательно. Но шах болен. — заметил визирь.

— И насколько серьезно?

— Судя по всему смертельно. Мои люди говорят, что его окружение воодушевлено успехами русских. Взятие Азова и Керчи. Поражение нашей эскадры. Разорение Кафы. Захваты наших торговых судов. Да еще и их приготовления.

— Ты думаешь, что шаха убьют?

— Багдад манит персов. Они все еще считают его своим.

— Значит заключение скорейшего мира с русскими в наших интересах?

— И да, и нет. Австрийцы, англичане и голландцы в самом скором времени начнут войну с Францией и Испанией[44]. Если что-то пойдет не так, а это весьма возможно, то в войну вступит Швеция. На чьей стороне — не важно. Куда важнее то, что противоположная сторона попытается развернуть сложившуюся против нас коалицию для удара по шведам. И нас, скорее всего, станут принуждать к миру с русскими. На любых условиях.

— Тогда начав сейчас мы потеряем меньше.

— Но сейчас мы будем выглядеть просителями и проигравшей стороной. Поэтому было бы разумно собрать все силы флота и нанести удар по русским. И уже после этой победы, предлагать мир.

— А если справятся сами? Если им русские не понадобятся?

— Тогда мы через год-два окажемся вынуждены сражаться с сильной коалицией. Август Саксонский поведет через Молдавию войска Саксонии, Мекленбурга и Речи Посполитой. Дания и Венеция выступят со стороны Эгейского моря. Русские продолжат давить с Черного моря. Они явно готовят какой-то десант. Ходят слухи, что к самой столице. Впрочем, это было бы слишком опрометчиво. Скорее всего, видя их интерес к Трабзону, они ударят туда. Тем более, что там много христианского населения. Персы же… мы думаем, что они воспользуются моментом и постараются вернуть Багдад и прочие земли Междуречья. Кроме того, до меня доходили слухи, что мамлюки могут восстать.

— Умеешь ты обрадовать… — мрачно произнес султан. — Только ты забыл еще одно направление. Янычары. Они иной раз ведут себя как враг или даже хуже.

— Да. Иной раз. Но сейчас они преданы. И они прекрасно понимают угрозу для державы и для себя. Тем более, что Леопольд Австрийский, как мне стало известно, подумывает над тем что выгоднее сделать. Драться с Францией или присоединится к этому решительному натиску на нас со всех сторон. И, в случае быстрого поражения англо-голландских войск, он склоняется к договору с Людовиком французским. Один на один с Францией и Испанией он не справится.

— И ты предлагаешь все же не спешить с прекращением войны с русскими?

— Время есть. Его немного, но оно есть.

— А если мы потерпим поражение? Ведь при Керчи русские разбили нашу эскадру.

— Риск не велик.

— Ты так веришь в успех наших моряков?

— Я знаю, что хотят русские. Без союзников они дальше не пойдут. А так… даже достигнув победы, полагаю, они удовлетворятся захваченными Азовом и Керчью. Возможно придется с ними заключить торговый договор. Но это, хоть и будет уступкой, но и в наших интересах. Так что наше морское поражение не влечет за собой ухудшения условий мира. А вот победа позволит их отбросить в Азов. Кроме того, победа позволит, вероятно, выздороветь шаху Хусейну.

— Думаешь?

— Мы считаем, что это — весьма вероятно. Пока персы уверились в силе русских. Военное поражение заставит их стать более взвешенными…