Глава 20

Дива ждала его.

Свято точно знал, что ждала, хотя, когда он вернулся, в коридоре никого-то не было. Но стоило пройти на кухню, как появилась она.

Одно нелепое мешковатое сменилось другим, еще более нелепым и мешковатым. Оно собиралось складочками, обвисало сзади, а спереди топорщилось. Из широких рукавов торчали тощие руки. А кружево на воротничке поднималось неровной волной.

— Доброго вечера, — поздоровался Свят.

Дива кивнула.

— Есть что сказать, — сказала она, покосившись на приоткрытую дверь.

На кухне пока было пусто, но из коридора доносилось пение.

— Толичка, — сказала дива, будто Святу требовались пояснения. — Выпил. Сейчас пойдет искать любви.

— Чьей?

Она пожала плечами и поправила колючий воротничок, который с одной стороны лежал, а с другой поднимался этаким кружевным ухом.

— Не знаю. Человеческой? Хотя… иногда ему все равно.

— Приходил?

Свят поскреб кулак, который сам собой сжался, и сделал вид, что это у него просто руки чешутся. Безотносительно ситуации, но сами по себе.

— Приходил, — согласилась дива. — Он ко всем приходит. Даже к Серафиме Казимировне, когда жива была.

Мысленно Свят подивился этакой то ли глупости, то ли окаянству.

— Да заткнись уже! — рявкнула Виктория и, заглянув на кухню, недовольно поинтересовалась: — Вы ужин готовите или помещение занимаете?

В черном роскошном халате, с драконом на спине, да с полотенцем, завернутым на голове этаким тюрбаном, она чем-то напомнила Святу сказочную Шахерезаду.

Однозначно, не характером.

— Мы беседуем, — примиряюще заметил Свят.

— Между прочим, согласно правилам проживающих на территории коммунальных квартир, — на редкость противным голосом произнесла Виктория, — проживающие не должны заполонять собою помещения общего пользования.

И бухнула на плиту сковородку.

Раскрыла дверцу печки, сунула пару щепок да попыталась щелкнуть зажигалкой. Но огненный камень ослаб.

— Позвольте, я помогу? — Свят улыбнулся так очаровательно, как мог. И на диву покосился, потому как вдруг да уйдет.

Уйти ей явно хотелось, но…

Нет, стоит, руки на груди сцепила и смотрит, но не понять, то ли на Свята, то ли на печку, то ли на Викторию, которой определенно под взглядом этим дивьим неуютно.

— Разрядился, — констатировал Свят, дважды щелкнувши зажигалкой. — Я…

— Боги, — Виктория закатила глаза. — Где я живу… и ведь сказано было! Пользоваться вещами общего пользования нужно лишь по прямому их предназначению. Толичка!

— Всегда рад, богиня моя, что ты вспомнила обо мне…

Толичка был пьян, но не сказать, чтобы совсем уж. На ногах он держался крепко, вот только во взгляде, да и в движениях его появилась некая лихость. Он тряхнул головой, руки раскинул, явно собираясь заключить в объятья, только не понять, Викторию, диву или самого Святослава, и запел:

— Выйду на улицу, гляну на село-о-о!

Густой сочный бас заполнил кухню.

— Девки гуля-ю-ют… а мне не дают.

— Чего не дают? — осведомилась Розочка, которой явно надоело сидеть у себя. И Свят ее понимал: на кухне всяко веселее.

— Ничего не дают, малявка, — Толичка наклонился и щелкнул Розочку по носу. — Нет счастья там, и нету здесь…

— А под кроватью смотрел?

— Думаешь, там есть? — он стоял, согнувшись, упираясь широкими ладонями в колени.

— Под кроватью все есть. Или на антресолях, — Розочка ничуть не испугалась. — А столько пить вредно.

— Да что ты в жизни понимаешь?! — притворно возмутился Толичка и, распрямившись, охнул. — Дива… мать твоя…

— Ага, — Розочка обошла нетрезвого соседа по кругу, чтобы спрятаться за упомянутой матерью. И не оттого, что Толички опасалась, отнюдь, скорее уж она, как и прочие в этом доме, играла в старую игру, правила которой пока Святу были не понятны.

— Викушка, заюшка моя…

— Денег нет.

Виктория, убедившись, что зажигалка не собирается оживать, со вздохом полезла за плиту, чтобы вытащить слегка мятую, но вполне еще годную коробку со спичками.

— А я разве просил? — притворно удивился Толичка.

— Вы хотели со мной поговорить, — Свят отряхнулся, сбрасывая паутину чужих эмоций, в которой что-то было не так, неправильно, но что именно, он понять не мог. — И если… вы не против…

Дива кивнула.

И сжала ладошку дочери.

— И часто он концерты устраивает? — поинтересовался Свят, скорее поддержания беседы ради, чем и вправду из желания вникать в подробности чужого коммунального бытия.

— Случается. Сейчас чаще. Неустроенный он. Но не злой.

— А кто злой?

Дива пожала плечами. Если и был у нее ответ, то делиться им она не собиралась.

…не трогать.

…не пугать.

…не оказывать давления.

А как ее не напугаешь, если она уже со страхом смотрит? Сама пришла, но боится. Но ведь пришла, несмотря на то, что боится. Вот у дочки и тени страха в глазах нет, одно лишь живое детское любопытство, которое, честно говоря, пугает, поскольку с детьми Свят дела не имел.

Тем более с такими.

— Прошу, — он указал на кровать, а сам отступил к окну.

Присел.

И руки сложил.

Дива… осмотрелась.

— Вы ничего не изменили, — сказала она.

— А должен?

— Не знаю. Просто… не важно. Я хочу вам помочь, — эти слова ей определенно дались не легко. И кулачки сжала. И побелела сильнее обычного.

Твою ж… если так заботятся, могли бы и паек специальный выделить, а то ведь кошки помойные и те весят больше, чем эта… Астра, мать ее… Хризантема…

Имена у них.

Дивьи.

И сами… дивы.

— Я буду рад, — он произнес это настолько спокойно, насколько сумел. И добавил. — Что взамен?

Кулачки сжались еще сильнее. Она сделала глубокий вдох, а на выдохе все-таки решилась:

— У меня не заберут дочь.

— Простите?

— Вы дадите клятву, что ни вы, ни… кто-то другой… ее не заберете. А если заберете меня, то… найдете ей семью.

— Никто и не собирается…

Свят осекся, столкнувшись со взглядом, в котором было столько… обреченности? И мысленно обложил, что дражайшего Казимира Витольдовича, что людей его.

— Мама боится, — пояснила Розочка, подпрыгнув на кровати. — Мама совсем устала бояться. Так много бояться плохо.

— Роза!

— Я пойду, — Розочка сползла. — Там тетя Лера пришла… и дядя Ингвар тоже. Он меня покатать собирался.

Когда она вышла, явно не потому, что желала покататься на косматой клыкастой твари, в комнате стало тихо и тесно. Пожалуй, именно сейчас Святослав понял, насколько мало здесь места. И насколько… близко он к диве. Настолько, что слышит, как бешено стучит ее сердце. И бледность эту видит, нездоровую, до синевы, и сосуды на шее, и саму эту шею, тонкую, что тростинка, с капельками пота на ней, как видит руки, и синяк…

— Кто вас… — он кивнул, хотя к разговору этот синяк дела не имел.

Астра подняла руку и попыталась натянуть рукав, который оказался слишком коротким.

— Пациент… не со зла. Некоторые меня боятся. Особенно, когда больно.

— Ему было больно?

— Ей. Женщина. Она… рожала. Я ассистировала. Обычно меня не зовут. У нас хорошие врачи, — поняв, что спрятать синяк не выйдет, дива погладила его. — Но случай сложный. Поперечное прилежание и еще обвитие пуповиной. Роды первые. Таз узкий. Как ее вовсе к родам допустили?

Ее недоумение не было наигранным. Она и вправду не понимала, а с нею и Свят.

— Когда позвали, то… кесарево было поздно делать. Она… сил потратила много. Испугалась тоже.

— А вы помогли?

Она кивнула.

— И многим… вы помогаете?

— Случается, — она убрала руку. И захотелось прикоснуться к этой вот мраморно белой коже, просто убеждаясь, что вовсе она не мраморная, что теплая, живая. — Я… знаю, что… нельзя… я… пыталась поступить. В медицинский институт… но отказали. Пять раз.

Свят прикусил губу.

Полное досье, которое обязано было быть и было, но где-то там, то ли в архивах, то ли в несгораемых шкафах с документами особо важными, ему пока не предоставили. Но кто бы ни вел эту девочку, он был полным идиотом.

— Почему?

Дива вновь дернула плечом. Ясно. Причины были озвучены, но вовсе не те, которые действительно имели значение.

Что ж…

— Я вам помогу.

Она покачала головой.

— Не стоит. Главное… — дива облизала пересохшие губы. — Я бы не стала… но… он мне написал.

— Кто?

Свят окончательно перестал понимать что-либо.

— Эльдар, — она вытащила из рукава бумажку, сложенную вчетверо. — Он… хочет забрать Розочку. А это нельзя! Понимаете?! Совсем нельзя! Это…

— Тише, — комната оказалась и вправду небольшой, всего-то в два шага.

А кожа ее теплой.

И сама она еще более хрупкой, чем казалась. Дива замерла в его руках, уставившись огромными зелеными глазищами. Она и дышать-то перестала, только сердце по-прежнему колотилось.

Быстро.

Слишком уж быстро.

— Тише, — повторил Свят, вплетая в слово силу.

Всего каплю.

Чтобы успокоить это создание.

— Никто и никогда не позволит забрать у вас дочь… — и волос коснулся.

…там, на Севере, людей остригали наголо, хотя это все одно не спасало от насекомых. А вот дивы носили косы. Длинные, тяжелые.

Белые.

И седина лишь добавляла им величественности, словно подчеркивая, что даже в этом мире вечной зимы они свои.

У нее волосы были мягкими, что пух, тот самый, невесомый, который кружится в воздухе, когда зацветают тополя.

— Он написал…

— Кто?

— Эльдар, — она зажмурилась и попросила. — А вы можете… сильнее?

— Что?

— Воздействовать. Просто… когда я пугаюсь, я теряю способность мыслить здраво. Бабушка всегда ругала…

— Вы сейчас…

— О Серафиме Казимировне. У вас легкая сила… те, кто приходил в детский дом, другими были… и те, кто допрашивал, тоже.

— Вас тоже допрашивали?

— Да.

— Но вы были ребенком.

— Это не имело значения, так мне сказали. Прежде всего я была дивой. Из проклятого рода, который решил устроить заговор и свергнуть правительство… враг государства.

Какой из нее враг?

Одним щелчком зашибить можно.

— Мне сказали, что я должна слушаться, что… если буду хорошей девочкой, мне позволят встретиться с мамой… поехать с ними…

Дива закрыла глаза.

Ее боль была живой, и Святу вдруг показалось, что это собственное его сердце рвется на части, что еще болит, что во рту стоит кисловатый поганый привкус то ли крови, то ли рвоты. И дышать не выходит. Он старается…

…он не сопротивлялся. Тогда, когда ему сказали смотреть в глаза.

Он смотрел.

И тонул.

И захлебывался, но не позволяли, не отпускали, а когда сознание уходило, его возвращали, холодной водой и пощечинами. Голосом, звук которого вскоре вызывал приступы паники, но ее тоже нельзя было позволить. И следом за голосом приходила боль.

А с нею апатия.

Уроды.

Кто вообще разрешил использовать полное погружение на ребенке? Именно эта мысль и позволила отделить свое от чужого.

— Простите, — сказала дива.

Наваждение схлынуло.

— Это вы меня… — рук он не убрал. — Давно щиты не правил…

…против дивных они бессильны, как и сама магия разума. А Свят привык, что она его защищает… дурак. Но спокойствие удалось вернуть.

И поделиться.

Дива в его руках сделала глубокий вдох. И медленный, явно контролируемый выдох. Затем еще один. Она раскрылась, позволяя силе Свята прикоснуться, укутать. И ему вдруг захотелось представить, что он прячет это вот израненное создание в одеяло.

В то колючее, шерстяное, которым укутывала Свята бабушка, когда он болел. И не было в мире места лучше, спокойнее, чем в этом пахнущем травами коконе.

— Спасибо, — прошептала она, постепенно успокаиваясь.

— Пожалуйста, — только и смог ответить Свят.

— Эльдар — отец Розочки, — совсем другим голосом произнесла дива и, глядя снизу вверх, добавила. — К вашему делу это отношения не имеет. Но… вы поможете мне. А я помогу вам.

И еще более решительно добавила:

— Без меня вы не справитесь.