Глава 22

Ниночка возлежала на диване и думала о том, что быть чьею-то музой — занятие в высшей степени скучное и неблагодарное.

— Подбородок выше, — скомандовал ее мучитель, который ныне не вызывал никаких чувств, кроме, пожалуй, раздражения. — И больше страсти во взгляде, больше!

Куда уж больше?

Ниночка представила, как берет один из тюбиков, разбросанных по мастерской в неком подобии творческого беспорядка, и выдавливает содержимое его на голову этого горе-живописца.

— Вот так! — радостно воскликнул он, подпрыгнув на месте. — Запомните этот настрой!

А что тут запоминать.

— И держите, держите…

Сеанс начался.

И значит, следующие несколько часов Ниночке придется провести на шелковых покрывалах в окружении шелковых же подушек, одетой в какой-то совершенно непотребного вида халат. Одалиска она, потому как юные и неискушенные ведьмы не имеют такой популярности, как юные, но уже искушенные одалиски. И ладно бы просто лежать, так нет же, в выверенной позе, до жути неудобной, без возможности пошевелиться, уставившись в одну точку.

Хоть ты деньги возвращай…

— Ах, милая, — сегодня Путятин был в настроении.

И кистью махнул.

— Я понимаю, что служение музам не каждому дано… ты устала?

— А сам как думаешь? — огрызнулась Ниночка и пальцами пошевелила. Пальцы затекли, и ноги тоже затекли, и руки. А уж подушка, на которую она опиралась, и вовсе стала будто каменной.

— Потерпи, осталось недолго. Пару набросков. Хочешь чаю?

— Хочу.

Самое, пожалуй, отвратительное в нынешней ситуации — это то, что Путятин вел себя и вправду, как живописец, всецело одержимый работой. И на Ниночку он смотрел с восхищением, но не более того.

А ведь перспективный.

Ниночка узнавала.

У тетки.

А та, заслышав фамилию Путятина, лишь удивилась:

— И как это его сюда занесло-то? Надо же… дорогая, это твой шанс!

Почему-то радости этакая чудесная новость не вызвала.

— Подумай сама. Тридцать два года, а еще не женат.

— Почему?

— Понятия не имею, — тетушка пожала плечами. — Нам не это важно. Он не женат, но уже известен.

— Тем более странно, — заметила Ниночка, потому как и вправду было странно, чтобы мужчина подобных немыслимых достоинств — молодой, красивый, известный и москвич — да на свободе гулял.

— Наверняка любовница имеется, может даже в министерстве…

— На ней бы и женился.

— Скорее всего замужем, но с любовницей поладить куда проще, чем с законной женой, — тетушка все-таки обладала немалым опытом, который волей-неволей наделил ее мудростью и весьма специфическим взглядом на жизнь. — Поверь, от хорошей любовницы пользы будет куда больше, чем от дурной жены.

Терпеть любовниц у своего, пусть пока не состоявшегося, но всяко потенциального мужа Ниночка не собиралась. Как и спорить с тетушкой.

Ни к чему.

Вот если любовница и вправду имеется, а не в теории… а если нет?

И она, повинуясь порыву, вытянула ножку еще больше. Шелковые полупрозрачные шароварчики поползли вверх, обнажая не только щиколотку, но и голень.

— Вот так чудесно! — воскликнул Путятин, прячась за мольбертом.

И тело-то обнаженное на него действует вовсе не так, как на обыкновенного мужика. Взять хотя бы первый сеанс, к которому Ниночка готовилась… тщательно готовилась. А он, велевши раздеться, покрутил ее в одну сторону, в другую и поморщился, будто увидел вовсе не то, чего ожидал.

— Юной ведьмы из вас не выйдет, — сказал Путятин и ткнул кистью в грудь. В ее, Ниночкину, обнаженную грудь, которой она немало гордилась, ибо не только она признавала эту грудь всецело замечательной, что размером, что формою. А этот вот тыкал. Безо всякого почтения, не говоря уже о том естественном чувстве, которое должно возникать у мужчины при виде столь совершенной груди. — Большевата.

Он задумался, и тогда Ниночка испугалась, что ее отправят домой.

Раз юной ведьмы из нее не выйдет.

Но Путятин, обойдя Ниночку кругом, поднял ей волосы, зачем-то пощупал спину, но без скрытого смыслу. Так вот щупают мясо на рынке, и кивнул, сказав:

— Будем делать одалиску.

Вот и делал.

— Ладно, дорогая моя, — он хлопнул в ладоши и кисть отложил. — Перерыв…

Ниночка сползла с шелков на карачки и застонала, выгибая спину. Спина эта от долгого лежания делалась прямо деревянною, ноги подергивало, руки ломило.

— Сочувствую, — ей подали руку, и Ниночка вновь обратила внимания, до чего узкая ладонь у Путятина, и кожа гладкая, мягкая, едва ли не мягче, чем у самой Ниночки. — Быть натурщицей — тяжкий труд, но утешь себя тем, что образ твой войдет в историю.

Куда больше Ниночку утешали те триста рублей, которые уже лежали в ее тайнике, и тратить их она не собиралась. Правда, Варечка из кордебалетных шепнула, что имеется возможность достать сапоги зимние, и не абы какие, но из «Березки», финского производства, теплые и красивые.

Только стоить будут соответствующе.

— Присаживайся, дорогая, — Путятин подвел Ниночку к столику и креслице отодвинул. А она вяло подумала, что тетушкин супруг, несмотря на долгие годы жизни с тетушкою, этаких высот воспитания не достиг. То есть стулья он двигал, но как-то… не так.

Не изящно.

И вообще…

— Ах, если бы ты знала… порой мне приходится не работать, а успокаивать дев, решивших, будто за моим предложением стоит нечто большее… чем предложение о позировании, — он поцеловал пальчики Ниночки. — И когда дело касается собственно дела, они начинают капризничать, ныть… мне с тобою повезло.

— А то, — буркнула Ниночка.

И не покраснела.

Ведьмы, даже неопытные, не краснеют вот так просто. И даже от пронзительных взглядов. И даже от взглядов и поглаживаний.

— Ты же проявила себя с удивительной стороны. Признаться, меня предупреждали о непростом твоем характере. Но теперь я думаю, что те люди просто не поняли… ты нежна и хрупка, хотя и прячешься за образом хабалистой девицы…

Какой, какой?

Вот уж…

— Но я-то художник, я вижу тебя насквозь…

И ближе придвинулся, сел рядышком, руки не выпуская. А Ниночка вяло подумала, что вот и проявилась та сама мужская натура, отсутствие которой ее беспокоило. Другая рука легла на плечо, а Путятин выдохнул в ухо:

— Я думаю, у нас с тобой много общего…

— Диван, — Ниночка ляпнула и прикусила язык. Ей бы подыграть, податься, вздохнуть томно, в глаза глядючи. А она сидит, окаменевшая будто, и едва сдерживается, чтобы не сотворить чего-нибудь этакого, что перечеркнет тетушкины планы.

— Что?

— Диван у нас общий. Раскладывается? — деловито осведомилась она.

— Диван… — Путятин хихикнул и отстранился. — Нет, я чувствую, что ты в юности пережила трагедию…

…и драму, а еще комедию. Комедии, признаться, было меньше, но ведь была.

— …и душа надломленная жаждет излиться.

— Куда? — Ниночкина душа, если чего и жаждала, то эклеров, которые самой Ниночке тетушка есть строго-настрого запретила, потому как, во-первых, дорого, во-вторых, легкая полнота вполне может в тяжелую перетечь, нанеся существенный ущерб Ниночкиным планам.

Путятин поморщился, едва заметно, но Ниночка порой проявляла немалую внимательность, особенно когда чутье ее подсказывало, что вот-вот произойдет что-то… неправильное?

Пожалуй.

— Мы все ранены прошлым. Мы все больны. Вот меня била мать, а про отца я вовсе ничего не знаю. Поговаривали, что он был врагом народа. — Путятин уставился на Ниночку круглыми глазами.

— Мой не был. И мать меня не била, — этот разговор совершенно разонравился Ниночке.

И замуж она за Путятина не пойдет.

Если он и вовсе тот, за кого себя выдает. Назваться Путятиным несложно, чай, документы Ниночка не проверяла. А что он там малюет, еще поглядеть надо.

— Понимаю, — он горестно вздохнул. — Я еще не заслужил твоего доверия, но, клянусь, я буду стараться… и вы поймете, что только пройдя через боль можно исцелиться.

— Ага, — Ниночка поднялась. — Пойдемте работать, а то мне еще домашнее делать, да и в аптеку опоздать не хотелось бы.

Тем более, что приняли Ниночку, пусть и настороженно, но все ж по-доброму, а теперь и настороженности поубавились, когда убедились, что Ниночка не глупа и работать умеет, а главное, нет у нее привычки нос свой в чужие дела совать.

А вот взгляд Путятина Ниночке не понравился.

Категорически.

Нет, мужа она себе другого найдет. Может, и вправду к этой бестолочи, Гришеньке, присмотреться? Пусть и недотепа, но тихий, влюбленный, такого воспитать и направить, а потом помочь немножко, глядишь, и будет из младшего научного сотрудника с окладом в пятьдесят три рубля человек.

Эвелина опиралась на руку мужчины, который… пожалуй, про которого можно было бы сказать, что он если не идеален, то всяко ближе к идеалу, чем кто бы то ни было из ее знакомых.

Букет белых роз.

Поклон.

Поцелуй в руку.

— Вы сегодня просто очаровательны, — это сказано нарочито громко, и слова не могут не слышать. И то, что слышат их все, особенно те, кто еще вчера шептался, что время Эвелины почти уже вышло, льстило самолюбию.

Да и Макарский сделался любезен.

Из гримерки вдруг исчезли чужие столы и вещи, и пусть небольшая, тесноватая, но она вновь принадлежала одной лишь Эвелине.

Макарский заговорил о новых спектаклях, о новых ролях, о том, что он, конечно, понимает, как тяжело приходится Эвелине в провинции, но…

Льстец.

И не стоит обольщаться, потом, когда Матвей Илларионович исчезнет — а Эвелина не сомневалась, что рано или поздно это случится, — он выместит на ней свое добровольное унижение, будто бы это она заставляет кого-то унижаться.

Но пока Матвей Илларионович исчезать не собирался.

Он появлялся в театре вечером, вежливо раскланивался с чиновниками, целовал ручки их дамам, шутил с дочерьми. Он проходил за кулисы, чтобы оставить очередной букет и выразить почтение.

Он знал, что говорить.

И кому.

И как это делать. И порой Эвелине казалось, что и она-то — лишь часть чужой большой игры. От этого становилось не по себе, но…

— Благодарю, — она давно научилась улыбаться искренне и счастливо. — Надеюсь, не обману ваши ожидания…

— Это просто невозможно.

А вот он знал, что, улыбаясь, становится еще более некрасив, и потому старался казаться серьезным. Или быть? Или все-таки казаться.

Раздался второй звонок.

И Матвей вышел, оставляя Эвелину наедине с ее страхами, а еще… он обещал помочь, даже если не сложится, а сложиться не может, потому как подобная жена — это чересчур. Эвелина сделала глубокий вдох, закрыла глаза и освободила голову от ненужных мыслей.

Вот так.

Бабушка говорила, что на сцене нужно не играть, но жить. И была права.

Мгновенье…

— Думаешь, он тебе поможет? — Леночка все-таки не отказала себе в удовольствии сделать гадость. — Или все-таки ты решила кому-то дать?

Эвелина отрешилась и от этого мягкого бархатистого голоса.

Пускай говорит.

Все говорят.

Скоро ее выход…

— Скоро он поймет, что ничего-то в тебе нет, что есть другие, помоложе, полегче… покрасивей.

Пускай.

Сейчас это не имело значения. Слова касались Эвелины, а Эвелины больше не существовало. Была лишь юная влюбленная девушка, провожавшая своего суженого на войну…

…глупая пьеса, если подумать. Нелогичная. Неправильная. Какая-то излишне слащавая, но вот беда, зрителям она нравилась. То ли оттого, что автор был местным и периодически заглядывал, в том числе на репетиции, выматывая нервы бесконечными придирками, то ли просто… нравилась.

Случается такое.

И сейчас, примерив на себя чужую жизнь с выдуманными бедами и таким неправильным счастьем, Эвелина даже могла бы объяснить, почему. Потом, вернувшись в себя, она забудет, а пока…

…где-то далеко за сценой, громко и тревожно звучал колокол. Скользнул по доскам луч света, и из него навстречу не Эвелине, но наивной Катеньке, шагнула огромная мужская фигура. И в том, сколь неожиданно она возникла, почудилось предзнаменование.