Глава 8 · Безумный старик
Подошел срок уплаты за квартиру. Ира созвонилась с владельцем и договорилась, что он приедет за деньгами с утра.
Он приехал, прошелся хозяйским взглядом по скудной обстановке, два раза пересчитал деньги, спросил насчет отношений с соседями. Ирочка почему-то решила, что у них он спрашивать опасается, да и вообще побаивается боевых пенсионерок.
– Все хорошо, – улыбнулась она. – А вот я вас хотела спросить… Можно мне обои переклеить – ну чтоб было повеселее было? И еще шкаф в угол задвинуть, он такой неудобный. А на это место я тумбочку куплю.
– Как хочешь, – сухо сказал мужчина. – Я все равно тут буду ремонт делать… потом. Конечно, не царские хоромы, так за такие деньги лучше и не найдешь!
Ирочка закивала.
– Конечно, – продолжил владелец квартиры свою мысль и проверил зачем-то дверной косяк на прочность, – тут раньше батя мой жил, пенсионер, куда ему ремонт делать. А под конец совсем крышей поехал, бормотал всякую чушь. Шкаф этот… ты его с места не сдвинешь, не старайся, он к стене приделан. Тоже его работа. Да и все барахло его.
– Как жалко, что он умер в таком… таком состоянии, – сказала Ирочка сочувственно.
– Да не умер он, кто тебе наплел? В дурке сидит, ничего не соображает. Езжу к нему каждый месяц.
Он посопел и пошел к выходу.
– Я-то тут, считай, не жил, – зачем-то пояснил он. – Батя с матерью развелись, я еще пацаном был. А потом вспомнил, что сын него есть, комнату вот отписал… Ну бывайте.
Он зацепился ботинком за коврик в прихожей и вышел.
– До свидания, – машинально ответила Ирочка, в то время как ее мысли заскакали, как вспугнутые козы.
Если все барахло принадлежит пенсионеру, отцу хозяина, то и ключ, наверное, его. И может, не зря он поехал крышей и бормочет чушь? Она покосилась на шкаф, который выглядел совсем как обычный старый шкаф, правда, с хорошей фанеровкой, с матовой неполированной поверхностью, местами поцарапанной, солидный и внушительный.
Эх, не спросила, как зовут отца хозяина и где он находится!
Ира представила, как отреагирует этот мужчина на такую просьбу и затрясла головой. Лучше она узнает другим способом, ну спросит у соседей. Ой, да у нее же договор есть, там написано имя хозяина и фамилия!
Она отыскала договор, заключенный на имя Ферапонтова Александра Степановича, и прочитала его целиком. Оказалось, что договор заключил при помощи генеральной доверенности Ферапонтов Василий Александрович, этот самый сын. Она тяжело вздохнула: наверняка фамилия распространенная, таких Александров Степановичей, поди, толпы…
Но узнавать надо. Лучше всего подольститься к Сталиванне, наверняка она его помнит. С этой коварной мыслью Ира выглянула из своей комнаты. И тут же, как по заказу, увидела Сталиванну. Соседка, вооружившись веником и очками, убирала из-под потолка паутину.
– Ты чего? – спросила она у Ирочки.
– Поглядеть, дверь на замок закрыла или нет, – быстро соврала Ирочка.
– А что, приходил кто-то?
– Хозяин за деньгами приезжал, – объяснила она и, чтобы сразу задать разговору нужное направление, добавила: – Я и не знала, что у него отец в психбольнице…
Сталиванна неодобрительно оглядела угол в поисках ускользнувшей паутины, зачем-то посмотрела на веник и только потом обернулась к Ирочке.
– Не вижу в этом ничего удивительного, – отрезала она. – Аморальный образ жизни и не до такого доводит!
– Он пил? – спросила Ира.
– Да нет вроде, – подумав, ответила Сталиванна. – Зато имел связь на стороне! И жил тут с одной, нерасписанной! А мог бы создать ячейку общества! И жить как человек! Воспитывать сына! Нет, сыну-то он помогал, но мальчику нужен отец! Чай не война – безотцовщину плодить.
– Он сказал, отца навещает, – Ирочка робко вклинилась в гневную тираду. – Наверное, любит.
– Да что тут навещать, вон стоит на отшибе интернат для хроников, – махнула рукой Сталиванна. – Полчаса – и там. Навещает он…
Это было уже что-то. В городе был всего один интернат для психохроников, и найти там нужного человека было не так уж трудно. Главное – чтобы ее туда пустили, когда она его найдет. И хорошо бы сделать это поскорее…
* * *
В воскресенье Ирочка, прихватив с собой небольшой гостинец, отправилась в интернат. Медсестре она объяснила, что сын не сможет навестить отца, поэтому передачу принесла она.
Ее провели в большую комнату, где уже сидело несколько старичков и старушек, рядом с которыми толпились немногочисленные родственники.
– Ферапонтов! – крикнула медсестра где-то вдалеке. – К вам пришли!
Ирочка затаила дыхание и подумала, что будет очень неудобно, если она не узнает этого таинственного Ферапонтова.
Но волновалась она зря: медсестра вывела и посадила перед ней сухопарого мужчину лет шестидесяти, одетого в спортивные штаны и олимпийку. На его бритой голове серебрился седой ежик, такой же ежик покрывал его щеки и подбородок. Но глаза его не показались ей глазами сумасшедшего – очень уж пронзительно они глянули из-под нахмуренных бровей.
– Здравствуйте, – сказала она робко.
– Ты кто ж будешь? – спросил он. – Что-то не припоминаю тебя.
Ирочка покосилась на медсестру, которая усердно поправляла что-то неподалеку, и ответила:
– Я ваша племянница… внучатая. Меня, Александр Степаныч, попросил зайти ваш сын… проведать, передачку принести. Сам он не сможет на этой неделе.
И она протянула ему пакетик: несколько яблок, два апельсина, чай, пряники, печенье и две пачки сигарет.
– Ну спасибо, – проворчал сумасшедший и пакетик взял. Медсестра куда-то ушла, видимо, успокоившись насчет Ирочкиной личности. Он проводил ее взглядом и скомандовал:
– А теперь давай рассказывай, кто ты и зачем.
Ирочка открыла было рот, но он ее перебил:
– Сынишка мой ни в жисть таким внимательным не был, чтобы передачку принести да известить, что прийти не сможет.
Ирочка глубоко вздохнула и решила: расскажу, а почему нет.
И она рассказала ему всю свою историю, с того момента, как заселилась в комнату, нашла ключ, попала в какой-то странный мир и вплоть до недавней драки.
Сумасшедший слушал внимательно, не перебивал, и она видела, что он отлично понимает, в чем тут дело и не считает ее рассказ выдумкой или ложью.
Наконец он тяжко вздохнул и обвел взглядом зал, который был уже забит больными и их родственниками.
– Да, вляпалась ты, – сказал он со вздохом. – По-хорошему, бежать бы тебе оттуда, да ведь ты не сбежишь, да?
– Почему бежать? – шепотом спросила она.
– Потому что ты не сумасшедшая… да и я тоже. Я потому сюда и спрятался, чтоб не достали. Потому что дверь и ключ – это реальнее реального.
– Кто… не достали? Кто они? – взволнованно спросила Ирочка, вся подавшись к нему.
– С той стороны, – он смотрел ей в глаза. – Они бы сюда прошли, да вот беда – дверь закрыта и ключ здесь. Они его ищут, они его жаждут. Есть и другие пути, только не очень-то ими пройдешь, а тут удобно. Кто берет ключ, тот в опасности. Дверь идет за ключом. Птицы летят в дверь. За птицами придут они.
Он бормотал все тише и неразборчивее, глядя мимо нее и раскачиваясь. Ирочка огляделась в отчаянии: старик впал в транс, а она еще почти ничего не узнала. К ним направлялась санитарка, видно, хотела уже увести его в палату.
– Дневник, – вдруг совершенно трезвым голосом произнес он, когда санитарка уже потянула его за плечо. – На чердаке смотри дневник. Отец писал. Сама все поймешь.
И он ушел, подталкиваемый санитаркой, не забыв прихватить пакетик с гостинцами. Девушка ошеломленно посмотрела ему вслед.
Она вышла на улицу, и воздух показался ей особенно свежим и чистым после затхлого и кислого воздуха интерната.
"Как можно добровольно заточить себя здесь? – думала она, шагая к остановке. – Чем так напугали этого человека, что он здесь прячется уже не первый год? Или он правда сумасшедший?"
Но тут же она вспомнила, что в доме и правда есть чердак. Жильцы вешали там белье, там же хранились ненужные и сломанные вещи. И ее квартирохозяин вполне мог, готовя комнату для постояльцев, вынести туда вещи отца.
И тогда записки Ферапонтова можно найти! Ведь ведет же сама Ирочка дневник, хотя и нерегулярно, но старается фиксировать все интересное. Тем более что рассказывать-то обо всем этом странном, что с ней случилось, ей особо некому. Да просто некому. Наверное, и отец этого Ферапонтова хотел выговориться кому-то безопасному, кто не посмеется, не предаст. Скорее, скорее домой!
Дома Ирочка сунулась к Сталиванне и робко спросила, у кого ключ от чердака.
– А тебе зачем? – удивилась та.
Ирочка принялась мямлить что-то о белье, которое она собирается выстирать и развесить на чердаке. Соседка ушла к себе, порылась в ящике комода и протянула ей ключ.
– Открой да не закрывай на замок, на палочку только, я, может, тоже соберусь шторы простирнуть, заодно мне повесишь.
– Конечно! – она в нетерпении схватила ключ и полезла на чердак. Туда вела хлипкая лесенка, к счастью, довольно удобная. Ирочка открыла замок и, просунув голову в проем, осторожно огляделась. На чердаке было темно и пыльно, из небольшого слухового окошка еле пробивался угасающий дневной свет. "Надо было фонарик захватить!" – подумала она в сердцах, но храбро пошла вперед.
Чердак оказался просторным, но загроможденным всякой всячиной; где-то ворковали голуби и капала вода. Ирочка размышляла, как ей отличить вещи Ферапонтова от прочих. А то полезет в чей-нибудь сундук, а хозяин устроит скандал, скажет, воровка…
Вот стоит старый стол с наваленным на него непонятным барахлом, вот чемоданы, вот старый велосипед – и как его сюда затащили? – шкаф, родной брат того, что стоит у нее в комнате. Какие-то корзины, поломанные стулья. Она несколько раз чихнула: здесь явно давно никого не было, и пыль клубами поднималась из-под ног. А вот в углу этажерка…
Она подошла к ней и рассмотрела, что небольшая ободранная этажерка забита старыми книгами: учебник по русскому за пятый класс, труд Ленина «Как нам реорганизовать Рабкрин», журнал «Агитатор», толстые ученические тетрадки в клеенчатых потрескавшихся обложках. Она наугад вытащила одну, вся перемазавшись пылью, раскрыла и увидела на форзаце надпись «Ферапонтов Ст.». У нее гулко застучало сердце. Она пролистала несколько страниц и увидела, что они густо исписаны фиолетовыми чернилами.
Ира прижала дневник к себе и торопливо пошла к люку.
В своей комнатке она сперва заперла дверь на ключ, потом уселась под настольной лампой и перелистнула пожелтевшую страницу. Сначала шла запись какой-то лекции по историческому материализму, и она даже засомневалась, что нашла нужное. Однако стоило ей отлистнуть первые две страницы, густо испещренные именами вождей и подчеркиваниями, как она наткнулась на запись крупными буквами
ДНЕВНИК
Меня зовут Степан Ферапонтов. Неважно, как меня звали раньше. Теперь я ношу имя Степан Ферапонтов и с этим именем умру.
Я пишу дневник для тебя, Александр! Времена сейчас смутные, и я не уверен, что доживу до того момента, когда ты подрастешь и сможешь понять все, что я хочу тебе рассказать.
Сегодня 12 ноября 1935 года по местному летосчислению. Я живу здесь уже 24 года благодаря милосердию одной женщины… Не хочу называть ее имени, но надеюсь, что ты с ней встретишься сам. Ты уже заметил, сын, что я все время намекаю на некое прошлое. Не бойся, я не был, как сейчас говорят, из бывших. Все намного хуже. Я пришел из-за двери.
На самом деле я не пришел, я бежал из-за двери, и как же я был счастлив, когда понял, что смог ее закрыть и больше ничто и никто не придет оттуда!
Но по порядку. Я появился на свет в другом мире, его нет на тех картах, которыми ты будешь пользоваться, когда пойдешь в школу. Но он совсем рядом. Важно не забывать об этом: он всегда рядом. Нас отделяет от него дверь, сейчас закрытая на ключ. Закрытой она и должна оставаться. Как ты видишь, в нашей маленькой комнатке много места занимает шкаф. Я сам притащил его сюда, кажется, раньше он принадлежал какому-то состоятельному человеку, поэтому он такой тяжелый и крепкий, настоящий дуб. Дверь за ним. Я придвинул его к стене, так что отодвинуть его могут только несколько человек.
Я сделал что мог. Главное – не потеряй ключ и не допускай к нему посторонних. Потому что при потере его могут найти они. Они есть и в нашем мире, но относительно безвредны, потому что слабы. Но стоит им открыть дверь…
Как тебе объяснить, от чего я бежал? От неравенства, несправедливости, смерти.
13 ноября
Мой мир… я не хочу называть какие бы то ни было имена, они опасны. Просто прими, что мой мир чудовищно не похож на этот.
Я попробую собраться с мыслями и описать его. Прежде всего, там всегда сумеречно. Это зависит не от времени суток, а от места нахождения. На окраинах, там, где живут подобные мне, это выглядит просто как пасмурный день. Чем ближе к центру, тем больше сгущается тьма. Город, где мы жили, красив – особой мрачной красотой. Я не знаю, есть ли ему конец или нет, я просто никогда не выходил за его пределы. Я даже не знаю, есть ли там что-то кроме этого города. Я упоминал, что он красив – высокие здания, колоннады, башни, парки, шпили, памятники. Центр города – памятник тому, кого жители почитают своим духовным вождем и владыкой. Там темно и не всегда безопасно. Впрочем, для нас – таких как я, там нигде не безопасно.
Итак, город. Не знаю, кто и когда его строил, по крайней мере, я ни разу не видел, чтобы там что-то строилось. Хотя, возможно, это связано с иными технологиями строительства, принятыми в том мире. Я появился на свет в семье… правильнее всего назвать его техником. Это относительно высокое положение не спасало, разумеется, ни от чего, но позволило мне получить образование. Вместе с десятком других людей я участвовал в эксперименте. Дело в том, что они задумали наладить бесперебойный канал физической связи в другой мир. Конечно, связи между этими мирами существовали всегда, кое-кому удавалось пройти через тонкую завесу, отделяющую один мир от другого, но им этого недостаточно. Они хотят появляться здесь по своему усмотрению и творить все, что считают нужным, когда им вздумается. Для того нужен был надежный проход, позволяющий им проходить сюда и засылать сюда свои чудовищные порождения.
Я все время говор – им, они, просто потому что не могу придумать, как правильно описать их. Сказать, что они могут менять облик, недостаточно. Я выгляжу как обычный человек, но даже во мне все еще можно заметить нечто чужеродное. Они же… Не знаю, как объяснить, хотя они стоят у меня перед глазами, как будто я видел их вчера.
Описать их порождения гораздо проще. Иногда они выглядят как сгустки тьмы, иногда – как порождения кошмарных снов, а вообще – как пожелают их хозяева. Им нужна пища, много пищи. И что же служит той пищей? Мы, люди. Нет, это почти никогда не похоже на то, как тигр или лев терзают свою жертву. Хотя и так тоже случается. Они высасывают нас изнутри. Нет, хватит. Я не хочу это вспоминать.
16 ноября
Я все-таки попробую досказать. Словом, я участвовал в эксперименте по прокладке пути сюда. Разумеется, моя роль была второстепенной, потому что основное делали они, мы же были даже не в курсе деталей эксперимента. Но кое-что я все же знаю. Они прокладывали путь, основываясь на попавшем к ним в руки древнем артефакте. Сейчас он у меня в руках. Я смотрю на него и вижу обычный медный ключ. Как он выглядит на самом деле, я не знаю. Для них многое выглядит иначе, чем для нас, это я знаю точно. Словом, артефакт выглядит как ключ, а к ключу нужна дверь. Эту дверь они и создали. Испытывать путь они предоставили нам. Как они могли доверить нам ценный артефакт? Им пришлось – чтобы пройти путь, надо иметь при себе ключ, а сами они пройти не смогут. Их же порождения для этого недостаточно умны. Да и куда бы мы делись? Позади были они, впереди неизвестность. Я говорю «мы», потому что нас, испытателей, а точнее смертников, изначально было двое. И мы прошли в эту дверь.
Была ночь. Там, куда приходят они, всегда бывает ночь или сумерки. Но я впервые увидел над головой звезды – тогда я не знал, что это такое. Огромное небо, усеянное звездами. Снег, животных – хотя это были всего лишь бродячие собаки.
Я шел по улице между двумя рядами безмолвных домов и чувствовал, что полюбил этот мир, спокойный и безмятежный… Как можно было позволить им прийти сюда? Я понял, что этот мир куда пригоднее для нас, чем для них. Но мой товарищ испугался.
Нам было приказано пройти сквозь дверь, осмотреть местность в радиусе около двухсот метров и тотчас вернуться.
Я понял, что это мой шанс, и предложил товарищу сбежать. Но он испугался неизвестности. На мои уговоры он ответил отказом.
Я говорил, что после этого нас все равно скормят порождениям, но он твердил как заведенный, что мы должны вернуться.
19 ноября
Сегодня ровно 24 года, день в день, с тех пор, как я попал сюда. 24 года я стерегу эту дверь. И не устаю благодарить все сущее за то, что смог попасть сюда и сделать правильный выбор.
Я закончил на том, что мы прошли сквозь дверь и оказались на улице. Я обернулся: дверь с этой стороны выглядела как дыра в заборе. Мой мозг лихорадочно работал: я размышлял над тем, как закрыть эту дверь и остаться с этой стороны, навсегда преградив сюда доступ той стороне.
Очевидно, что дыра в заборе для этого не годилась – ее нельзя было закрыть на ключ, который я сжимал в руке. Следовательно, надо было найти открытую дверь, да еще такую, которая закрывалась бы на подходящий замок. Это казалось непосильной задачей. На улице было немало домов, во всех было двери, но они были крепко заперты. Я быстро шел вперед, не слушая товарища, который тащился за мной и требовал, чтобы мы вернулись. Неожиданно я перестал слышать его голос и оглянулся: он быстрым шагом двигался обратно. Я понял, что у меня совсем немного времени, и побежал, высматривая дверь. Увы, открытых не было. Как я узнал позже, была ночь, когда люди спят, закрыв свои жилища. Я понимал, что стоит моему напарнику вернуться, за мной тотчас же отправят погоню, пока путь открыт, потому я торопился.
Неожиданно у меня блеснула мысль. Я выбрал неказистое крыльцо с неприглядной дверью – может быть, бессознательно опасаясь попасть к сильным мира сего: от них я не ждал ничего хорошего. Я взбежал на крыльцо и сунул ключ в замочную скважину. И дверь открылась.
Одновременно произошло еще две вещи: я услышал тоскливый вой и почувствовал, как прекратился сквозняк, дувший мне в спину, который я ощущал все это время, – ветер из другого мира. Я попал внутрь. И быстро повернул ключ в замочной скважине. Дорога была закрыта.
Я стоял в маленькой комнате, там было тихо, темно, тепло – куда теплее, чем на улице. Там кто-то дышал.
Ирочка захлопнула тетрадь и огляделась. Комната выглядела как обычно, но ей неожиданно стало страшно. Куда он зашел, этот Ферапонтов, неужели прямо в эту комнату? Она невольно посмотрела на шкаф. Тот стоял так незыблемо, всем своим видом навевая мысли о домашнем уюте, надежном, крепком, унылом быте, где нет места никаким потусторонним мирам и чудовищам. Если не знать, какую страшную тайну он прятал за своими фанерованными боками.
Нет, на сегодня ей хватит. Нельзя читать такое на ночь. Она посмотрела на свои руки – они были все в пыли, и побежала в ванную.
– Что, стирать раздумала? – спросила Сталиванна. – И то сказать, поздно уже, по чердакам шастать.
– Там пыльно очень, – пролепетала застигнутая врасплох Ирочка. – Уж лучше здесь повесить или во дворе.
– Ну а чего ж ты хотела, там никто не прибирается, – снисходительно ответила соседка.
Ирочка поставила чайник на плиту и села на скрипучую табуретку. Здесь было не страшно, запевал чайник, в темном стекле отражалась она сама и вся аккуратная, чистенькая кухонька, еще более пригожая, чем в действительности. Ирочка вздохнула и открыла холодильник – ей очень хотелось заесть чем-нибудь свой страх.
Напившись чаю с пирожком с ливером, она повеселела. "Вдруг отец этого Ферапонтова тоже сошел с ума, – подумала она. – И ему все это казалось. В те времена и так-то было жить страшно, вот он и сошел…"
Эта мысль ей понравилась, и она старательно ее думала, но червячок сомнения где-то глубоко в душе точил и не давал покоя.
Она, конечно, студент-медик, но она еще только на первом курсе, откуда ей знать, как поставить ему диагноз. И может ли такое сумасшествие передаваться по наследству… Спросить бы у кого, да кому такое расскажешь? Ирочке вовсе не хотелось выглядеть дурой или, того хуже, чокнутой, поэтому она благоразумно отогнала мысль рассказать о дневнике. Если только своему дневнику, но он совета не даст.
Она решила отложить чтение на потом: слишком о многом надо было подумать.
В понедельник она слишком устала, а во вторник хоронили Стаса. С их курса на похороны отпросились они с Валей, а из политеха, где он учился, приехало человек десять. На кладбище собралась немалая толпа, но Ирочка все равно то и дело испуганно оглядывалась и старалась держаться поближе к середине. Сквозь облака пробивалось солнце, сыпал даже не снежок, а так – искрящиеся в воздухе кристаллы, но Ире казалось, что за спиной темнота, она оборачивалась, видела заснеженные кусты, людей, мать Стаса, которую вели под руки двое мужчин, и снова ощущала где-то совсем рядом присутствие тьмы. Валя плакала, не переставая, но Ирочке было жаль не столько Стаса, сколько себя. Она упрекала себя за бесчувственность, но все, что она ощущала, был просто страх.
Неожиданно вдалеке, за кустами, она увидела какую-то темную фигуру, и сердце тревожно ударилось о ребра.
– Ты что какая бледная? – спросила ее какая-то женщина в черной косынке, кажется, родственница Стаса.
Ирочка только замотала головой, чувствуя, как прорываются из глаз слезы.
Домой она приехала намного раньше, чем обычно.
– Ты не заболела ли опять? А то смотри, только выздоровела, а по холоду шлёндаешь, – спросила баба Маша, кипятившая в баке на плите белье.
Ирочка, с трудом разжимая губы, рассказала, что хоронили знакомого, молодого парня, которого загрызли собаки.
– И-и-и, весь город об ём гудит, – согласилась баба Маша. – Мэр-то обещал собак бродячих пострелять. Только я тебе скажу, – она прищурилась и понизила голос, – не собаки ето. Кладбище вишь раскопали, вот оне и начали ходить-бродить. Ты крестик святой надень, оне тебя не тронут… Давай я пирожка отрежу…
Этот шепоток напугал Ирочку еще больше. Она отказалась от пирожка (на поминках же была), ушла к себе, укрылась одеялом и скорчилась на кровати. Ей хотелось стать такой маленькой, чтобы ее никто никогда не нашел.
* * *
Назавтра Ирочка после занятий стояла на платформе, ожидая электричку, и глазела по сторонам. Рядом жалась Валя, еще оглушенная похоронами. Ирочка ей сочувствовала: она знала, что Валя очень неравнодушна к Стасу. Была. За валиной спиной торчал Гриша. И еще толпа желающих уехать, галдящих, хохочущих, пьющих пиво. В толпе шныряли ребятишки, затеявшие догонялки, толкались какие-то бабки с узлами.
Ирочке было просто тошно на все это смотреть. Она отвернулась и стала смотреть в другую сторону: там, где кончалась платформа и почему-то совсем не было людей, прыгали птицы, то ли семь, то ли девять. Черные, сосредоточенные, они прыгали по снегу и потихоньку приближались к человеческой толпе. Неожиданно ветром принесло пакет – белый, с раззявленной пастью, точно такой, какой ей повстречался возле дома. Это, конечно, не мог быть тот же самый, потому что тот пакет летал по Богоявленску, но точно такой же, наверное, из одного супермаркета. Он напрыгнул на птиц, те взвились в воздух, но не улетели, а принялись драть его клювами и когтями. Они налетали и рвали его, а он напрыгивал и старался накрыть одну из птиц.
Ирочка засмотрелась и ничего не замечала, пока ее не дернул за рукав Гриша.
– Отойди, а то под колеса толкнут.
Их занесло в вагон и все трое уселись рядом. Ирочка бросила последний взгляд туда, где дрались птицы и пакет, но ничего не разглядела.
Всю дорогу она молчала, раздумывая, правда она видела или ей показалось. Птицы были далековато, да и освещение чересчур резкое… Но так ничего и не надумала.
Они втроем пошли по центральной улице: здесь было красиво, под ногами – выметенная брусчатка, старые дома отремонтированы, фигурные фонари, стриженные деревья в сверкающем инее, гуляют прохожие.
Когда они проходили мимо розового здания с лепниной и колоннами, у входа остановился серебристый автомобиль, из него вышел шофер и открыл дверцу машины, из которой выбрался высокий мужчина в длинной пальто сливочного цвета и уверенной походкой пошел к подъезду, где швейцар готовился отворить дверь. Чуть не дойдя до входа, он повернул голову, заметил студентов, остановил взгляд на Ирочке и галантно приподнял шляпу. Ирочка его узнала: это был бабдусин внук. Она вежливо наклонила голову.
– Ого, какие у тебя знакомые! – оживилась Валя.
– Да он не знакомый. Он к соседям по дому приезжал, а тут я иду. Он мне дверь открыл… А кто это? – спросила Ира.
– Ну ты даешь, Иринка, – засмеялся Гриша. – Это ж наша местная знаменитость.
– Ну я-то не местная, расскажите.
– Это адвокат Каан, – пояснил Гриша.
– Какая фамилия странная.
– Да не странная, он то ли немец, то ли прибалт. И зовут его Каспар, почти как знаменитое привидение.
– И чем же он так знаменит? – Ира старалась не показывать своего интереса.
– Как чем! Адвокат, миллионер, благотворитель, красавец. Между прочим, неженатый.
– Ага, – вступила Валентина. – Его с одними мужиками видят, типа деловые связи.
– А он что…
– Да слушай ты больше, – вклинился Гриша. – У них, бизнесменов, правило: в клуб без жен. А развлекаться в Москву ездит. Тебе налево?
– Ага, – сказала Ирочка. – До завтра.
Дома Ирочка закрылась в ванной и внимательно рассмотрела себя в зеркале. Как любила говорить мама, оглядывая со вздохом младшую дочь, "рязань во все поля": простодушное лицо, волосы неопределенного цвета – можно посчитать темной блондинкой, а можно – светлой шатенкой, такие же бровки. Ресницы она подкрашивала, потому что они тоже от природы были довольно светлыми, губы пухлые, глаза серо-голубые. Ничего особенно, в общем. Папа обычно заступался, когда мама заводила про «рязань»: "Зато сразу видно – добрая, простая девочка. Доброта лучше красоты". Ирочка выбрала бы красоту, но ее никто не спросил. Она огорченно вздохнула: даже представить себя рядом с этим красавцем невозможно. А он еще миллионер и немец! Или прибалт…
От тоски и расстройства она решила почитать дальше дневник Ферапонтова. Пусть он миллионер, зато у нее дневник таинственного человека с той стороны.
25 ноября
Мне осталось досказать немного. Эта добрая женщина очень мне помогла, не знаю уж почему. Возможно, она меня с кем-то перепутала, ведь сказала же она мне в первые же мгновения: "Своим я помочь завсегда рада". Но она точно была не оттуда, это уж я умею отличать. Она достала мне паспорт на имя Степана Ферапонтова, потомственного рабочего. Я устроился на железную дорогу и вскоре стал мастером благодаря своему образованию. У меня не было никаких разногласий с властью, напротив, я ее всячески поддерживал: уж очень разительно она отличалась от той, которая осталась за дверью. Наконец я вступил в партию. Это было уже в 1925 году. Я был доволен своей жизнью и верил, что никогда больше не встречу ничего и никого из того мира.
Я ошибался. Первый раз я заметил что-то странное уже в конце 1927 года. В столице тогда проходил съезд партии, только что закончилась борьба с троцкистско-зиновьевским блоком. О съезде много писали в газетах, выпускали листовки и бюллетени, у нас в городке тоже выходил "Партийный листок Богоявленска". Однажды вечером, идя с работы, я заметил, что ветер носит по базарной площади множество газет, и удивился, кто и почему выбросил столько партийной прессы, не вредители ли это? Но когда порыв ветра донес их до меня, я вздрогнул и отступил. Это не был "Партийный листок Богоявленска", а лишь похожие на него существа. Я говорю существа, хотя для других они, наверное, казались носимыми ветром газетными страницами. Я и сейчас вспоминаю свой мгновенный ужас – меня нашли, нужно бежать, спасаться. Но почти сразу же я понял, что искали не меня, да они вообще не искали ничего определенного, эти мелкие паразиты, только более слабую, нежели они, добычу.
Но вот как они проникли в этот мир? Значит, я прав, и есть другие пути оттуда сюда.
Главное, чтобы сюда не прошли они. Я решил охранять эту дверь во имя своего спокойствия и во имя спокойной жизни всех людей. Поэтому я отказался переезжать из маленькой комнатки в большой дом, сославшись на необходимость соблюдать партийную скромность. Я набрал кирпичей где мог, замешал раствор и заложил дверной проем. Так гораздо лучше.
10 января 1936 года
С днем рождения, дорогой сын! Сегодня тебе исполняется два года. Скоро ты пойдешь в школу и сможешь прочитать этот дневник. Я так рад, что ты у меня есть. Ты и твоя мать – мои единственные близкие люди в этом мире.
С твоей мамой я познакомился в школе рабочей молодежи, где меня пригласили читать лекции. Она очень умная и красивая, моя Маша. Мы поженились весной 1933 года, точнее расписались в городском отделе актов гражданского состояния и стали жить вместе в моей комнатке. Маша ничего не знает про дверь, и я ей никогда ничего не скажу.
12 августа 1936 года
По городу ходят невнятные слухи об арестах и расстрелах, но никто не может толком сказать, кого же арестовали и расстреляли. Факт, что пропали без вести четыре человека, но я что-то сомневаюсь, что виновны в этом органы ГПУ или даже воровские шайки.
С церкви снесены купола, с колокольни сбросили вниз колокол. Это работа комсомольцев по искоренению религиозного дурмана. Бабки-богомолки очень осуждают, крестятся и плюются. Если бы так легко было можно спастись от них – надеть крестик и помолиться.
Над колокольней видел птиц.
На этом месте Ирочка от ужаса уронила тетрадь, забилась под плед и смотрела на тетрадь расширенными глазами. Ферапонтов видел – она не сомневалась, каких именно, теперь их видит она. Она сошла с ума, или это правда особые птицы, оттуда? Не может же быть, чтобы он писал про обычных галок или ворон. Наконец она протянула руку, двумя пальцами взяла тетрадь за обложку, словно оттуда могло что-то выскочить, и героически раскрыла.
… видел птиц. Это не галки, не вороны, не стрижи. Это каррхи. Я их плохо разглядел издалека, но я их просто чую. Вероятно, они меня тоже, но каррхи, к счастью, не могут разговаривать и доносить, это такие же мелкие паразиты, ищущие поживы. Не зря обычные птицы не приближаются к колокольне.
Мне делается тревожно – почему их так много вокруг меня? Неужели я все-таки обнаружен? Но тогда бы они не медлили, а попытались захватить меня сразу после обнаружения. Если бы прошли сюда. Когда жены не было дома, я заштукатурил кирпичную кладку в шкафу, а сам шкаф намертво прикрепил к стене шурупами. Иногда мне кажется, что оттуда дует ветер, особенно ночью, и тогда хочется открыть шкаф и убедиться, что кладка на месте, что дверь за нею закрыта на ключ, а ключ висит у меня на груди. Но нельзя – что подумает обо мне Маша?
Но я расскажу тебе про каррхи. Их всегда нечетное число – семь, или девять, или пять. Их что-то связывает, они не могут улетать далеко одна от другой. Люди их не видят, по крайней мере, люди отсюда. Я думаю, что ты будешь их видеть – в тебе все-таки течет моя кровь. Каррхи не опасны, если только не собираются в громадную стаю, но здесь, как мне кажется, это не грозит.
Но они напоминают о том, что остались какие-то щели и дыры, сквозь которые оттуда просачиваются всевозможные создания. Надеюсь, тебя это не коснется.
1 марта 1937 года
Долго не писал – не было повода. Да и времена настают смутные, партийные чистки идут одна другой. Случись что – этот дневник может сослужить мне очень плохую службу. Но не писать я не могу.
Вчера состоялся суд над контрреволюционными элементами, убившими рабкора Безгузикова. Дело очень темное. Рабкор ездил в деревню писать о подготовке к посевной в коллективном хозяйстве. Ну как ездил – часть пути он проделал на своих двоих, как писали в газете, а потом его подобрали возвращавшиеся на телеге братья Скоробойчиковы. Скоробойчиковы – крепкие середняки, это и вменяется им в вину. Тело рабкора нашли недалеко от дороги.
Говорят, убит он был зверски, так, что смотреть страшно, а по городу прямо ходят слухи, что рабкора загрызли волки. Только никаких волков тут не водится. И даже собак бродячих немного, с тех пор как в слободке поселились китайцы.
Я подозреваю все то же. Очень хочется уехать отсюда куда-нибудь, но нельзя.
Ирочка опомнилась, когда часы показали почти девять вечера. Ей же надо готовиться к зачету! При мысли о завтрашнем зачете все мысли о безумном Ферапонтове и птицах вылетели у нее из головы. Она торопливо достала из сумки тетрадь с лекциями, вытащила учебник и углубилась в чтение, зажав уши ладонями, хотя никто не шумел: такая уж у нее была привычка.
Клеенчатая тетрадь – дневник Ферапонтова – лежала рядом, Ирочка на нее то и дело поглядывала. "А я ведь давно уже ничего не пишу в свой дневник! – подумала она. – Когда ничего не случалось, я так хотела о чем-то рассказывать, записывать все важное каждый вечер, а теперь это кажется таким ненужным и нелепым. Нет, надо себя заставить. Вот как Ферапонтов: вроде написал немного, а сколько я оттуда узнала! Может, и мой дневник кому-то пригодится". Но эта мысль совсем ей не понравилась. Ирочку не прельщала судьба Ферапонтова.
Наконец решив, что завтра она как-нибудь сдаст, может, даже на стипендию, она снова взялась за дневник, который притягивал ее как магнитом.
30 апреля 1937 года
Завтра выходной, пойдем на демонстрацию, потом на маевку. Наша колонна понесет портрет товарища Ворошилова. Светлый, радостный день, а мне не спится. Чудится какое-то шевеление с той стороны. Этого не может быть, я проверял. Или это просто весна, бродят соки и порождают какое-то томление и тревогу?
Иногда во сне я вижу город. Почему-то я иду по центру, там, где за Печальным садом стоит памятник ему. Что я там делаю? Мне страшно, но убежать с тех улиц я не могу…
Маша говорит, что во сне я ругался по-иностранному. Отговорился тем, что хочу возобновить изучение немецкого, чтобы читать книги по специальности. Она меня поддерживает.
13 августа 1937 года
Сегодня ночью что-то застучало в окно, разбудило ребенка и, что хуже всего, напугало Машу. Оказалось, обыкновенная газета, которую ветер с силой швырнул в окно. Обыкновенная ли? Хотя неудивительно, учитывая, какой ветер бушевал всю ночь. Он поломал ветки, даже кое-где снес крыши. Наверное, все-таки он и к нам в окно швырнул ветку (их довольно валяется под окном и возле старого тополя), хотя Маша определенно говорит, что видела газету. Бедная, она испугалась, что это пришли оттуда. Забавно, что мы с ней вкладываем разный смысл в слово «оттуда». И я не знаю, где страшнее.
31 декабря 1937 года
Маша беременна. Это единственное радостное событие за все это время. Может, это будет девочка?
2 февраля 1938 года
Маша в больнице – выкидыш. Врачу она сказала, что упала с крыльца – оно обледенело после внезапной оттепели, но мне она говорила другое. Ее что-то сильно напугало, так сильно, что она не смогла внятно рассказать, что же это было. Твердила только: «Черное, черное!» Первым делом я проверил шкаф – кладка цела, штукатурка нетронута. По тротуару скачут птицы – самые обычные, галки, радуются, что зима кончается. Может, это они, собравшись в огромную стаю, напугали Машу? Нет, она не трусиха. Но что тогда?
1 мая 1940 года
Долго не писал, потому что я уже сказал все, что хотел. Надеюсь, дневник сыну пригодится и объяснит ему некоторые вещи, которые покажутся ему странными. Но сегодня случилось кое-что такое, отчего мне захотелось сдуть пыль с этой тетрадки.
Мы сходили на первомайскую демонстрацию всей семьей, шли в колонне нашего железнодорожного депо. Шурка был такой радостный, махал маленьким красным флажком и кричал "ура".
После демонстрации он что-то скуксился, Маша решила, что у него температура, и пошла домой, а меня задержал товарищ Огнев, член президиума горкома партии. Мы стояли и разговаривали, я рассеянно водил глазами по толпе и вдруг заметил девушку в красной косынке. Хотя одета она была обычно, простенько, что-то в ней было не то, словно она не отсюда. По спине пробежал знакомый холодок… Я отвернулся, а когда вновь решился взглянуть на нее, она исчезла. Девочка, с которой она разговаривала, пошла дальше, вытерев лицо, – самая обычная девочка, только зареванная. Я простился с тов. Огневым и пошел в ту сторону, куда предположительно ушла девушка, но никого не увидел. Я подумал было, что мне почудилось, но нет, это чувство мгновенного узнавания нельзя ни придумать, ни подделать. Хотя я не уверен, что она оттуда, не слишком похожа.
Но что-то в ней есть.
5 июля 1941 год
Война! Я был вчера в военкомате, меня призывают. Отправляемся послезавтра. Маша, Шура, помните, что я вас очень люблю!
Это была последняя запись, дальше шли чистые листы. Ирочка полистала тетрадь. Записи другим почерком и другими чернилами шли в конце и занимали буквально пять страничек.
Ирочка задумчиво отложила тетрадь. Она ощущала себя как-то не так, словно очутилась вдруг на книжной странице или на экране телевизора, не как актриса, а как персонаж выдуманной истории, про которую она знает, что это выдумка, фантазия, но там все приходится все делать по-настоящему – и жить, и умирать.
Значит, этот Ферапонтов, отец безумного Ферапонтова, видел ее – в сороковом году, в длинной юбке, в сталиванниной косынке? Как это может быть? Сама она совершенно не помнила никакого мужчины, разглядывавшего ее. Ну да, все ее внимание было привлечено к ревущей девочке в слишком длинном для нее перешитом платье.
Ирочка потрогала тетрадку. Ей было страшно. Клеенчатая обложка немного отставала, и Ирочка сняла ее, чтобы положить под гнет и выровнять. На пол порхнула какая-то бумажка.
Желтая, тонкая бумага в линеечку и старательный ученический почерк…
"Мария Анатольевна, пишут вам сослуживцы вашего мужа Степана. Его убило при наступлении у деревни Макеевки. Мы его похоронили, там кладбище есть. Имя написали, чтоб найти можно было. Степан был хороший боец, мы его все любили. И наши вам соболезнования. Сыну скажите, что батя был настоящий солдат".
Ира сложила бумажку по старым сгибам и бережно вложила ее в дневник.
Значит, Ферапонтов-первый погиб на войне.
Она еще побродила по комнате, потом взяла ручку, открыла тетрадь в самом конце, где оставались еще чистые листы, и написала: "Меня зовут Ира. Я нашла ключ от двери и заглянула в прошлое. Теперь я вижу черных птиц. А вчера на меня набросился пакет…"
Ира помотала головой и выдрала страницу из тетради. Это звучало как-то совсем уж бредово.
* * *
Зачет по латыни удалось сдать с первого раза, а это дорогого стоило. Ирочка разорилась на пирожные, чтобы угостить соседок и полакомиться самой, а теперь неторопливо шла домой. Вечер был светлым – в Богоявленске фонари светили как положено, а не вполнакала, – достаточно теплым для середины декабря, а настроение у девушки было отличным.
Правда, когда она свернула на свою улицу, где иллюминации почти не было, сделалось как-то не по себе.
"Ничего я не боюсь!" – подумала Ирочка и сжала в кармане флакончик лака для волос. Подружки говорили, это не хуже перцового баллончика действует.
Шаг, еще шаг… Вот уже виден подъезд, и…
– Пустите! – вскрикнула Ирочка, когда что-то белое бросилось ей в лицо и обволокло голову. Дышать стало нечем, в глазах потемнело, а в кого брызгать из баллончика, она просто не видела, могла только размахивать руками, пытаясь сбросить непонятную штуковину, которая заслонила ей все.
– Сейчас, сейчас! – услышала она, и вдруг стало легче дышать. Какой-то паренек топтал обычный пакет из супермаркета. – Вы как?
– Перепугалась насмерть, – честно сказала Ирочка.
– Вы не видели, кто на вас напал? – спросил он.
Ирочка сперва без слов показала рукой на пакет, потом, сообразив, что ее могут не так понять, ответила:
– Нет, со спины напали.
– Ничего не говорил? – деловито поинтересовался парень.
– Ни звука, – честно ответила Ирочка.
– Давайте, провожу, – строго сказал он. – Чего вы все по ночам бродите…
– Так с учебы еду, – обиделась Ирочка. – Я нарочно, что ли? Два шага до подъезда осталось, а тут вот…
– Ну идемте тогда… А вас как звать?
– Ира, а вас?
– Яша, – буркнул он. – То есть Яков. То есть Смирнов. Участковый я.
– О-очень приятно, – сказала Ирочка. – А я студентка меда. Мне вот сюда, – она показала рукой. Яша довел ее до подъезда, посмотрел, как она открывает дверь и хотел уже развернуться, как Ирочка улыбнулась ему на прощанье такой широкой улыбкой, что удивилась сама.
Яша был не то чтобы привлекательным, невысоким (Ире нравились рослые мужчины) и забавным. Одни его торчащие уши чего стоили!
Но он смог ее защитить, а пока Ирочка шла с ним до дома, всего несколько шагов, ей не было страшно вообще! Она и думать забыла про пакет, пока взбегала по лестнице.
– На пятерку сдала, что ли? – проворчала Сталиванна, начищавшая кастрюлю в кухне. – Глаза-то аж сияют.
– Зачет поставили! – радостно выпалила Ирочка. – Давайте, я посуду помою, а потом будем телик смотреть? Я тут купила кое-чего к чаю…
– Ну, – задумалась Сталиванна. – Что с тобой поделаешь, пусть так…
Она быстро скинула куртку и кинулась к раковине. Что-то заставляло ее летать и улыбаться. И даже воспоминания о запахе старого пластика, гнилой застаревшей крови и жесткой хватки вокруг шеи мелькнули и исчезли, уступив место какой-то шальной радости.
– А давайте еще бабу Машу позовем, – предложила девушка. – И Анну Феодосьну? И баб Дусю…
Сталиванна уронила кастрюлю и принялась выговаривать Ирочке за то, что говорит под руку, и сокрушаться о своих неловких руках.
– Вы бы сходили к врачу, вдруг артрит? – шмыгнула носом Ирочка. – Это даже у молодых бывает!
– Артрит, – ворчливо произнесла соседка. – Хоть артрит, хоть гастрит – ничего не помогает, от старости лекарства нет.
И она потрогала свою халу.
– И не придут они, – добавила Сталиванна. – У нас с ними идеологические разногласия. Кстати, чайник поставь, а то когда мы ужинать-то будем?
– Ага, поставила, – откликнулась Ирочка. – Сталина Иванна, а вы нашего участкового знаете?
– А как же, – сказала та с явным облегчением. – Молокосос!
– Он меня… – тут Ирочка прикусила язык. Сказать что он спас ее от пакета – как-то смешно, а от маньяка – неправда. – Он меня до подъезда проводил.
– Это хорошо, – сказала Сталиванна. – Очень положительный юноша, хоть и молокосос.
Ирочка не ответила, втихомолку улыбаясь. Участковый, хотя и строил из себя бог весть какого сурового копа, все равно оставался милым лопоухим парнишкой, наверное, добрым в обычной жизни, и ей было очень приятно его внимание.
Но когда она допила чай и зашла в свою комнату, ей снова стало тревожно. Как ни пыталась Ирочка снова вызвать то приятное чувство, не получалось, вспоминалось одно: как внезапно мир сузился до душного пакета, который вонял, лез ей в рот и нос, как перехватило горло, и она не смогла вдохнуть даже того мерзкого воздуха, который еще оставался в пакете. Она бы с удовольствием открыла окно, но оно было хорошо заклеено на зиму. Тогда она пошла в ванную и хорошенько умылась с мылом, долго терла лицо и шею, пока щеки не стали слегка саднить от ее усердия. Ирочка вернулась к себе, устроилась на диване, глубоко вздохнула и потянулась за клеенчатой тетрадкой. Там еще в конце оставались какие-то записи. Может, ее это отвлечет?
2 августа 1964 года
Сегодня я нашел эту тетрадь. Это случилось совершенно случайно: я полез на чердак, чтобы сложить там прошлогоднюю подшивку журнала "Техника молодежи" (мне он необходим как учителю, да и вообще очень занимательное чтение) и среди старых книг нашел принадлежащую моему отцу тетрадь. Оказалось, это его дневник. Мать никогда не говорила мне о том, что отец вел дневник, хотя, прочитав его, я понял, почему.
Я обрадовался находке, потому что я плохо помню отца – он погиб на войне, через год после призыва. От него остались только фронтовые треугольники писем, похоронка и то письмо, которое прислали его боевые товарищи о гибели отца. Мама хранит их в сумочке, иногда тайком вынимает и плачет, перечитывая. Думает, что я не вижу.
Но этот дневник она точно не читала никогда. Потому что отец писал его для меня и прятал от нее.
Я прочитал сразу все и поверил во все сразу. Это может показаться невероятным, но то, о чем писал отец, полностью укладывается в теорию Эверетта о множественных вселенных. Стоит только вспомнить принцип неопределенности Гейзенберга! Можно попробовать выразить это уравнением…
Дальше до конца страницы шли формулы. Ирочка безнадежно посмотрела на математические значки и лишь вздохнула: с математикой и тем более физикой у нее всю жизнь были нелады, хотя школьный курс она сдала на пятерку.
Она перевернула страницу и принялась читать дальше.
5 августа 1964 года
Вчера мама уехала в дом отдыха на две недели. Я решил воспользоваться этим, чтобы проверить слова отца о двери, расположенной за шкафом. И как только вернулся с вокзала, сразу же полез в шкаф и вытащил всю одежду. Дверь оказалась не только заложенной кирпичом и заштукатуренной, но еще заклеенной обоями, правда, другого цвета. Я отодрал обои и молотком сбил штукатурку. И наткнулся на кладку, заметно отличавшуюся от обычной стены. Итак, отец написал чистую правду – дверь там была. Но мне все еще не верится, что попасть в параллельный мир можно вот так, просто, через дверь в шкафу. И еще отец упоминал какой-то ключ. Где он может храниться?
Итак, я продолжаю. Чуть позже я смог расшатать и вынуть один кирпич, а потом и разобрать всю кладку. За ней оказалась дверь. От волнения я стал задыхаться и вынужден был прерваться и походить по комнате. Пока что все оказалось правдой! Но мне нужно найти ключ.
Я обшарил все уголки. Наконец в комоде, в старой жестяной коробке из-под печенья, с Кремлем на крышке, среди пуговиц, марок, иголок, старых монет и значков, я обнаружил старый медный ключ.
Я взял его, чувствуя себя довольно глупо. Но другого все равно не было, так что, думаю, я его нашел. Я сунул его в замочную скважину и повернул. Дверь отворилась.
Справившись с волнением, я осторожно высунул голову за дверь и вдохнул воздух другого мира. Никаких сомнений, это не была наша знакомая и привычная улица Стачек. Во-первых, там стояла ночь, в то время как у нас было (я засекал по часам) 5 часов 12 минут пополудни. Во-вторых, там стояло не лето, а ранняя осень или поздняя весна, поскольку росшие возле дома деревья были почти голыми. В – третьих, напротив нашего дома располагаются другие жилые дома, по большей части дореволюционной постройки, двух- и одноэтажные. Здесь же вместо них стояло огромное простирающееся в длину и высоту здание из какого-то темного камня. Я задрал голову и насчитал не менее двадцати этажей. Такое впечатление, что это американский небоскреб, положенный на бок.
На первый раз я посчитал опыт удовлетворительным и вернулся в комнату, тщательно закрыв дверь. Мне необходимо все систематизировать и обдумать, а также сделать записи. В эксперименте самое главное – вести систематические записи.
6 августа 1964 года
Я очень ограничен во времени. Мне нужно успеть привести все в порядок до того момента, как вернется мама. Отец не хотел, чтобы она знала о дневнике, значит, и я не должен ей ничего говорить.
Поэтому следует использовать для экспериментов каждую минуту. Кроме того, я чувствую, как меня тянет туда. Наверное, это научное любопытство, чувство, когда находишься в одном шаге от открытия… Но предварительно нужно подготовиться. Первый раз я действовал под влиянием минуты, теперь же я отправлюсь в полноценную экспедицию, экипированный как положено. Я беру с собой хронометр (часы), термометр, компас, шагомер, бутылку с питьевой водой, фотоаппарат "Смена" (взял взаймы у друга), а также блокнот и химический карандаш для записей.
Сегодня, 6 августа 1964 года, я, Александр Степанович Ферапонтов, 29 лет, учитель физики в средней школе № 18, провожу контрольное проникновение в параллельный мир, ход в который ведет из нашего платяного шкафа. Для краткости я буду именовать его мир-за-шкафом, сокращенно МЗШ.
Итак, я вступаю в МЗШ в 9.05 по местному времени.
Дочитав дневник до конца, Ирочка долго сидела, сжавшись под одеялом. Александр Ферапонтов умел описывать, наверное, он был хорошим учителем. Но неужели это все правда? А что если он уже тогда чокнулся, подумала Ирочка. И все это просто вышло наружу намного позже, так же бывает? Болезнь прогрессировала долгие годы, и вот, пожалуйста, мужик добровольно сдался в дурдом. Может, ей специализироваться по психиатрии, подумала Ирочка, но тут же отринула эту мысль: с покойниками как-то проще…
Но что же ей все-таки делать? Ирочка прислушалась к себе: не хочется ли ей сломя голову бежать за дверь. Совершенно не хочется, особенно после нападения этого… пакета. Интересно, какой он там, в том мире? Может, это какая-то склизкая тварь наподобие медузы или амебы? Ей этого никогда не узнать, потому что она больше туда не пойдет. Вот не пойдет, и все! И надо просто заложить дверь кирпичами. Кирпичи до сих пор лежали, между прочим, аккуратно сложенные и прикрытые газеткой, в углу. Надо только купить цемента и чего ж еще-то… А да, песка, кажется.
Ирочка вздохнула и убрала волосы за ухо. Заложить можно и потом, ведь дверь закрыта на ключ. А ключ, как уверяли оба Ферапонтова, и есть главное. Если им закрыть дверь, то проход запечатан не хуже, чем если бы там стояла каменная стена. Ферапонтовы знают, они доходили туда, куда она сунуться побоится. Надо же, угораздило этого младшего, Александра, идти искать проход туда, в мир с памятником. Как хорошо, что между ними пролегает еще один, такая защитная прокладка…
Нет, можно и сходить, только не одной, а взять с собой хотя бы Гришу. Он не удивится, ходили же они вместе в дом с привидениями. Ирочка представила, как приглашает Гришу сюда, как проводит его в шкаф и торжественно открывает дверь после вступительного слова, осталось только ленточку перерезать…
Ни-ког-да! Не будет она позориться перед посторонними, тем более парнями. А то еще примут за больную, а у нее и так с личной жизнью негусто.
Ирочка переменила позу и задумалась о своей личной жизни. Сашка, друг детства, остался дома, да он вообще не в счет. За друзей детства замуж не выходят. Гриша… непонятно, она его вообще интересует или нет. Он-то ее в плане отношений не особенно, но с ним хотя бы можно поболтать. Яша, товарищ участковый. Смешной такой, совсем простой, но ведет себя как настоящий мужчина – вот, от пакета спас, до дома проводил. Но это ж разве повод для знакомства!
И наконец баб Дусин внук… Ирочка вздохнула: да-а, одно имя чего стоит, Каспар Каан… Ирина Каан звучало бы нисколько не хуже. И красавец и миллионер. Это последнее обстоятельство портило ей все грезы. Ясно, что миллионер не захочет и смотреть на обычную девушку, пусть молодую и симпатичную, но… Разве ему такие нужны! Какие-нибудь королевы красоты или там дочки других миллионеров. Но раз он ее узнает и здоровается, у нее есть шанс. Конечно, сама она не будет навязываться, но при случае заговорит. Надо только сделать прическу и макияж. И одеться как-то более гламурно, что ли.
Ирочка вздохнула еще глубже. Погламурнее одеться, с ее-то доходами! Если бы не стипендия от губернатора и не присылаемые из дома небольшие деньги, жить было бы не на что, потому что вузовская стипендия крошечная. Ну о чем она думает? Мама ясно сказала: закончи сперва вуз, получи образование, потом думай о женихах! Да и женихов-то никаких нет и не предвидится. А сейчас у нее более насущные проблемы.
* * *
Через два дня, вечером, снова пришел Яша, то есть Яков, то есть участковый. На этот раз он был в форме, с блокнотом и очень хмурый и сосредоточенный. Дверь ему открыла Сталиванна и уставилась на юнца строгим партийным взглядом. Однако он не смутился, а предъявил, то есть показал удостоверение и заявил, что ему нужна гражданка, на которую напали вчера вечером и которую он лично проводил до двери.
– Ну заходите, молчеловек, – милостиво пригласила Сталина. – Это вы к Ирочке нашей, значит.
– Да, она сказала, что ее зовут Ириной, – подтвердил участковый и, заглянув в блокнот, добавил: – Студентка мединститута.
– Правильно, – согласилась пенсионерка. – А вам для чего?
– Так напали на нее, – пожал плечами участковый, – вечером, когда из института возвращались, так я насчет этого узнать… заявление писать будет или нет.
Сталиванна прижала ко рту ладонь.
– А мне ничего не сказала… Ну сейчас я ее позову.
Ирочка уже пришла и сейчас переодевалась в домашнее. Призыв Сталиванны застал ее на подоле юбки, и она, поняв, кто пришел, спешно оделась обратно.
Яшу, в смысле Смирнова, она пригласила к себе, усадила на стул, а сама уселась на диван-кровать, смирно сложив руки на коленях.
Яков изложил ей свой вопрос насчет заявления.
– Так я не видела ничего, – развела руками Ирочка. – Совсем-совсем. Вот я иду, а тут бац – и на мне уже этот пакет ужасный. И как будто душит.
– Душит? – нахмурился Яков.
– Ну на шее как бы стягивает. Если б не вы, я бы там умерла, наверное, – Ирочка благодарно взглянула на него. – А хотите чаю?
От чая Яша решительно отказался, зато еще десять раз выспросил у Ирочки все подробности – и как она шла, и о чем думала, и какие звуки слышала, и что чувствовала. Ирочка добросовестно старалась припомнить все, конечно, так, чтобы не рассказывать об этом хищном пакете, а то ведь можно прямиком угодить в соседи к Ферапонтову-второму, в дурку.
Наконец Яша записал все и поднялся.
– А что… случилось что-то? – спросила Ирочка замирающим голосом.
– Еще нет, – значительно ответил участковый, – но мало ли. Это может оказаться маньяк.
Ира не стала его разубеждать, хотя твердо знала, что это не маньяк никакой, а просто хищный пакет из соседнего мира. Она еще раз заикнулась о чае, но Яша был непреклонен.
Она проводила его до двери и, едва обернувшись, стала жертвой атаки Сталиванны.
– Нехорошо, Ирочка, – покачала та головой, уставив руки в боки. – Мы к тебе со всей душой, а ты…
– Я вас волновать не хотела, – пробормотала Ирочка. – И пугать. И видеть я ничего не видела, может, мальчишки просто шутили…
– Мальчи-ишки, – протянула соседка. – На нее маньяки нападают, а она – мальчишки!
– Какие маньяки? – в кухню вплыла мадам Беккер.
Ради такого случая Сталина решила заключить временное перемирие и подробно рассказала идеологической противнице об инциденте.
– Какой ужас! – Анна Феодосьевна схватилась за щеки. – У самого дома!
Можно было не сомневаться, что теперь об этой истории узнает все население квартиры, включая тараканов. А может, и другие соседи сподобятся. Ирочка улизнула к себе, немного расстроенная. Ну вот, все выплыло наружу, а она так старалась, чтобы никто ничего не заметил. И Яша, казалось, совсем ею не интересовался…
Конечно, маньяк важнее, но и она чего-то да значит!