19. НА ВРАЖДЕБНОЙ ТЕРРИТОРИИ

ПЕРЕКРЁСТОК

Южная Моравия, где-то

8 января 1948 года, день

Аркадий

Вскоре мы вновь бежали.

На бегу я поделился с Артаком:

— Странно мне. Чего никто из домов-то не вылез? Где местные, мать их? Тут команда убивцев приехала… Ага, явились бы они так к нам в деревню! Там казачки́бы их и прикопали.

— Так порядок же! — откликнулся кот.

— Какой, нахрен, порядок, тебя ж убивать пришли? — не понял я.

— А вот такой. Привыкли они к абсолютному орднунгу. Военные, дескать, воюют, а гражданские ни при чём. Тут, вишь, ещё в придачу пропаганда коалиции работает. На всех оккупированных территориях объявляется, что жизнь будет прежняя. Мэр останется, магистратура. Обещают даже снижение налогов. А всякие страсти — это, дескать, ложь и провокации… угадай, чьи.

Я посмотрел на него, не желая даже предполагать:

— И чьи?

— Русских, конечно! Будь уверен, им ещё и фотографии сожжённых деревень показывают, уверяя что всё это мы натворили. Чтобы, дескать, захваченные территории пользу коалиции приносить не могли.

Я аж остановился:

— Но это же неправда!

Артак затормозил чуть дальше и вернулся ко мне, сердито топорща усы:

— Конечно, неправда! Но верят они тому, кому привыкли верить — администрации, а не пришлым непонятным парням из леса. Поэтому и не уходят. Поэтому и прячемся мы не только от цивилов, но и от гражданских, потому как от них как раз можно пулю в спину словить. И будут они свято верить в свою правоту и неприкосновенность, пока за ними вот такие чистильщики не придут, а тогда уж поздно! Побежали, наши вон уж где.

Мы дали ходу. Некоторое время я молчал, а потом спросил:

— Но не может же быть так, что всегда и везде чистки удались под ноль. Где-то кто-то сбежал, спрятался? Если они в другую деревню выйдут и расскажут…

— … то скорее всего будут повешены как провокаторы.

— Етитская сила…

— Именно поэтому мы тут.

Да чтоб вы были живы и здоровы, ядрёна колупайка!

— Да нельзя ж быть такими овцами!

— Нельзя, — согласился Артак. — Но они есть.

— Не болтать, ускоряемся! — негромко прикрикнул Онуфриенко.

— Гос-споди, куда быстрее-то? — выдохнул Артак.

— Раз-зговорчики! — уже громче рявкнул Олег Петрович.

И мы, что естественно, заткнулись. Оно и правильно. На такой скорости болтать — быстро дыхалка кончится. Хотелось бы ещё знать, куда мы несёмся, язык на плечо. Я, конечно, в карту смотрел, но от множества одновременно смутно понятных и при этом чужеродных названий типа «Дубняны», «Ратишковице», «Прушанкы» в голове висел равномерный белый шум.

Однако командир подобными проблемами не страдал совершенно, и неслись мы под его руководством так, что скаковые лошади б обзавидовались. Честно сказать, я даже жалел о изрешеченных грузовиках. Можно ж было и на нём… Но — нет. Бежали мы лесами-полями, то по рытвинам-буеракам, то хлюпая по стылым, но не замёрзшим моравским речкам. Никакой грузовик с такой полосой препятствий не справился бы.

* * *

Выбежали мы на перекрёсток совершенно в мыле. А командир свернул в лесополосу, эдак, знаете, барски прилёг за удобный холмик и рукой повёл:

— Располагайтесь. Ждать будем!

— Вот я щас не понял, Олег Петрович? — с максимальным изумленьем в голосе начал Степан. — Я, в обчем-то, прилечь не против, всё, чтоб вы улыбались, как говорится, но чего неслись-то?

— А вот смотри сюда, Стёпа. Во-он оттудова будет конвой важный. Часа через полтора. Отдохнуть надо? Подготовиться? Может, даже перекусить, — резонно изложил командир. — Соображаешь?

— Ага. Смекаю. Но сначала бы барсук…

— Вот именно! — поднял палец Онуфриенко. — Иванов!

— Есть, Иванов, — грустно сказал барсук.

И пошли мы с ним. Ну а что? Минёр — вот он. Мины, так сказать, в ассортименте, на мне. Так что вариантов не предвидится.

— Значицца, так, — барсук оглянулся, — сначала тудой заминируем, потом сюдой. Во избежание, так сказать.

— Снова с рацио-управлением? — спросил я его для поддержания разговора, пока он сдёргивал с меня всякие ему потребные ящики.

— Во! Уже соображаешь! — обрадовался теме барсук. — Растёшь, Аркадий! Щас мы взрыватели правильные установим, и будет бабахать только там и только тогда, когда нам надо. От, ты смотри, какую фразочку завернул, а!

— Твоими устами медку бы бахнуть, — улыбнулся я. — Дедуля мой так говорил. Правда, он и про нашего местного бегемота из зоопарка такое говаривал.

— Да-а, у бегемота чавка знатная, — согласился он.

За такими шутейными разговорами сапёр заминировал три направления на перекрёстке, и мы развернулись к нашему отряду.

— Нет, ты глянь, Аркадий! — патетически ткнул в лежащих разведчиков барсук. — Мы там пашем в поте лица, а они тут едят и всячески разлагаются!

К чести остальной группы сказать, они явно вообще не сидели без дела. И тебе нычки выкопаны, и брустверы замаскированы, и даже пару ёлочек срубили аккуратно, чтоб у пулемётов правильные сектора обстрела были.

— А ты вообще не болтай, а бери мишку своего, пулемёт, патроны у тебя есть — и на другую сторону дороги шуруй. Там вам уже всё приготовлено, — спокойно ответил ему Онуфриенко.

— Есть шуровать! — вытянулся сапёр.

Я прекрасно видел, что все эти обидки были ненастоящими, так, поржать для.

Мы быстренько перебежали дорогу. А там тебе уже и место для пулемёта подготовлено, и яма для меня вырыта. Надо узнать, кто из наших геомант. Ну не верю я, что можно в такие короткие сроки руками в мёрзлом грунте вырыть окоп, рассчитанный на белого медведя! А тут местами магией немного фонит. Хватило, поди.

Я спрыгнул в свой персональный окопчик и с удовольствием принюхался к сидору с едой, пристроенному на краю.

— Слышь, Аркадий, а тебя как кормить будем? С ложки, что ли? — озадачился сапёр.

— Ну и фантазии у вас, дорогой барсук, — фыркнул я. — Ты мне три банки открой, я уж сам поснедаю. Только аккуратнее, чтоб языком не порезаться. И на край поставь.

— И что, справишься?

— Конечно. Я так-то с пяти лет… — я осёкся.

Ядрёна колупайка! Палимся, палимся, Аркашка! Это ж у Коршуновского отпрыска случилась небывало ранняя инициация. А обычно-то лет в десять-двенадцать. Аккуратнее надо быть!

Правда, Иванов на мою оговорку внимание не обратил и ничего не ответил, а предельно аккуратно вскрыл три банки тушняка и выложил на сидор в придачу к ним полбуханки чёрного хлеба.

Всё-таки правы учителя-оборотни, что не советуют есть в зверином облике. По крайней мере, постоянно. В звере же всё острее и ярче. И вкуснее тож. А Иванов, змей-искуситель, ещё по срезу краюхи щедро посолил серой крупной солью. Всё прям как я люблю. Да даже и в человеческом виде нравится мне такая соль. Чтоб чуть на зубах похрустывала.

О ВКУСНОЙ И ЗДОРОВОЙ ПИЩЕ

Развалясь на дне окопчика я позволил себе предаться сибаритским воспоминаниям.

Бабуля как свежего хлеба испечёт, как нам краюх напластает, чесноком корочку натрёт, солью присыпет, да с молоком, что с ледника достанет. Ой, какая вкуснота. Маша, правда, молоко такое не очень любила — «Пенка — фу-у-у». Так мы с Ваней на перегонки спешили избавить её кружку от такой напасти. Вку-усно. Как по мне, так вот такая простая еда — она для медведей самая что ни на есть правильная.

И вот эти полбуханки пахли так завлекательно, что я, не обращая внимания на тушняк, первым делом слопал хлеб. Вку-усно!

А потом взял в лапы первую банку тушняка. Аккуратно отогнул когтями крышечку и языком достал мясо. Ой, хорошо пошло! Ну, как говорится, между первой и второй — промежуток небольшой. За второй и третья улетела в желудок. Чего белому медведю полбуханки хлеба и три банки тушёнки? Так, лёгенький перекус. Но и на том спасибо.

Так-то, между прочим, я могу в Облике до ста дней голодать! Это в любом учебнике для белых медведей написано. Говорят, что природные медведи и все двести могут, но, по-моему, это уж перебор и издевательство над организмом. Или всё время спать надо — для экономии энергии.

Ну, сто дней я голодать не пробовал, а месяц — было дело. Натурально вам говорю, не ел! По малолетству ещё пытался всем всё доказать, в тайгу ушёл, вроде как «выживал». Как батяня потом ржал на до мной! Выживание — это когда, говорит, ты ещё и от всяких злых зверей оборониться должен смочь уметь. А тут? Залез в пещеру, спал да у входа сидел, книжки читал. Ещё иногда к речке ходил — пил. Не выживание, говорит, а курорт.

Обидно, да? Я, может, и хотел бы обороняться, так кто в здравом уме на белого мишку в наших-то лесах полезет?

В общем, такое себе выживание получилось.

Зато я теперь точно знаю, что месяц без еды — легко. Главное, чтоб вода была. А её нам (видимо, в расчёте на меня), опять же, цельное ведро принесли. Иванов себе зачерпнул, остальное мне подвинул. Ну, как грицца, я не лошадь, мне ведра хватит!

А хитрая у него кружечка, я вам скажу. Такой металлический стакан вставляется в другой, вроде как подстаканник. Чего-то повернул, и через три минуты — кипяток!

— Магия? — спросил я. Интересно же!

— Не-е, химия. Вот смотри, сюда таблетку специальную кладёшь, водичкой на неё чуть капнул — и всё, нагреется стакан, аж до крутого кипятка можно. А нам как раз это и надо, — степенно рассуждал сапёр. — Мы сейчас чайку заварим, и будет всё вообще сахарно.

Ну, а пока он сибаритствовал, я выпил свою часть, почти полное ведро. Похлопал себя по пузу:

— Теперь неделю можно вообще ничего не потреблять. Экономить.

— Выгодный ты напарник, я смотрю, — усмехнулся барсук.

Только вот нормально поваляться нам не дали. Вдалеке загрохотали дизеля и Иванов, тихонько матерясь, судорожно выхлебал свой чай:

— Аркаш, пригнись, не достаю!

Я почти лёг на дно окопчика, и барсук залез в ящики, вытащив длинную ленту пулемётных патронов.

— Поддержать-то сможешь?

— Конечно, — заверил я.

ЗРЯ ОНИ ТАК

Мы перелезли поближе к пулемётному гнезду. Я присел около пулемёта и осторожно взял когтями ленту. Если что, когти у медведя по ловкости применения мало чем от человечьих пальцев отличаются. Только что длиннее и резануть ими можно.

— Готовьсь, — прошипел барсук.

Из-за холма показалась вражеская колонна. Три грузовика, легковушка и… всё? Чего-то они расслабленные. Ни тебе хоть бы маленького шагоходика сопровождения, ни даже захудалого ползающего броневика из числа смешных франкских коробочек. Просто военные грузовики в серо-коричневых пятнах камуфляжа. Зря вы так. За такое наказывать надо. Хотя, может, у Онуфриенко какие другие планы?

Напрасно я сомневался. Едва второй грузовик поравнялся с нашим окопом, в первый влетела реактивная граната. Машина взлетела вверх и упала на бок, нелепо крутя колёсами. Из кузова вываливались ошеломлённые бело-чёрно-полосатые солдаты. И тут же падали, перечёркнутые очередями.

— О! Хорошечно пошла! — и барсук перекрестил несколькими очередями брезентовый тент второго грузовика.

Оттуда заорали и даже принялись стрелять, прямо сквозь брезент. Ага, в белый свет как в копеечку. А Иванов ответил — короткими очередями, практически в упор, расстреливая цивилов. Несколько солдат противника бросились от кинжального огня в придорожную канаву с другой стоны, куда сразу же прилетела пара гранат от основной группы. Бухнули взрывы, вверх взлетели какие-то обрывки.

— Ой, хорошо-о! — барсук оскалился и долбил, долбил, долбил короткими очередями… Маньяк пулемётческий!

Едущий последним грузовик попытался развернуться, но столкнулся с легковушкой, которая начала сдавать задним ходом. А в них уже врезали с двух стволов пулемётчики с противоположной стороны.

— Кажись, не задалась у цивилизаторов поездочка, а мишка? — барсук жутковато ухмыльнулся. — Пригнись, мне ещё лента нужна!

Пока он перезаряжался, с противоположной стороны из кустов вышли разведчики. Редкие выстрелы. Добивают? И правильно! Я бы вообще патроны не тратил. Когти мне на что?

После той сгоревшей деревни я вообще всякими сантиментами не страдал. Порву всех, особенно полосатых уродов. Кстати, ещё пришла мысль. Странные они. У нас в полосатые одёжки заключенных и прочих кандальников наряжают. Правда, у этих «зачищателей» полоски наискось. Впрочем, наплевать. Пусть хоть кружками изрисуются, всех уконтрапупим!

— Ну что, присоединимся и мы? — улыбнулся во все зубы барсук.

— Позвольте сопроводить вас, — я за локоть приподнял его над окопом, так что сапёр заржал:

— Ух ты, как изячно выражовываетесь!

— Могём, соответствуем, — усмехнулся я. А сам дал себе мысленного леща. Аркашка, опять палимся! А барсук с удивлением обернулся ко мне:

— Ты прикинь, Аркаша, а я к твоей улыбке, кажись, привык. Даже в дрожь не бросат. А по первости-то…

— В легковушке двое живых! — перебил я его.

— Принял! — и тут же, чуть пригнувшись, стелющимся шагом скользнул в указанном направлении. Остановился. Вскинул руку вверх. Дождался когда Онуфриенко его увидит, и ткнул рукой в автомобиль. На вопросительный взгляд поднял два пальца.

Я мягко подошёл к машине и встал чуть сбоку. Принюхался.

— Один всё, кончился, а вот второй живёхонек, только сильно испуган.

— Что опять обделался? — усмехнулся барсук.

— Да нет, просто… трясётся, аж зубы клацают. Давай на счёт три? Раз. Два. Три!

Я воткнул когти в тоненькое железо двери и вырвал её к хренам. Медведь я или погулять вышел?

Из салона выстрелили три раза, кажись, из пистолета.

Кто там такой идиота кусок? Как оказалось — целый майор, судя по двум звёздам на наручной нашивке.

— Брось оружие или будете уничтожены! — рявкнул я, предусмотрительно не высовываясь в вырванный проём. На франкском, естественно. Его у нас тоже все дети учили, наряду с немецким. Только что немецкий я знал гораздо лучше. Ну, ещё английский, но это уже по остаточному принципу. И японский, конечно. Попробуй у тёти Айко не выучи японский, ага…

А Иванов тупо дал очередь по стёклам. Но тоже хитрец! Я ж заметил, что он стрелял под самой крышей — по-любому, чтобы никого не зацепить.

— Сдаюсь! Я сдаюсь! — визгливо крикнули из автомобиля.

Угадал я. Франк!

— Оружие кидай!

Из машины вылетел маленький пистолетик. М-да, навоевал бы он им. В наших условиях — токмо что застрелиться. Следом вылез помятый офицерик. Ага, точно — цельный майор! Увидел меня и с невнятным криком попытался забраться обратно. Но тут уж барсук треснул его по спине прикладом и повалил на гравий дороги. А водитель — всё, отмучился.

— На ихнем разумеешь? — Во же неслышный! Онуфриенко присел рядом с франкским майором.

— Немного. Так, с пятое на десятое, — скромно ответил я. — В пределах армейского разговорника хорошо знаю.

— Хорошо, переводчиком будешь. Пускай этот, — командир встал и брезгливо пнул франка, — докажет что его жизнь чего-то стоит. Собираемся, уходим!

Мы максимально быстро обшмонали трупы. Забирали только еду, гранаты и патроны. А Степан метался вокруг маленькой, лёгкой пушки, обнаруженной в одном из грузовиков. Я вполне понимал его чувства. Только эта пушка — она по меркам пушек была маленькой. А так-то — здоровенный кусок военного чугуния! И то, что была она на колесиках, вообще не меняло ситуации.

— Ну, может, а? Ну, ребята! Пушка же! — Стёпа смотрел на меня с отчаянной надеждой. — И два ящика снарядов! Двадцать две штуки! Аркаша, мишка мой северный, давай к тебе прицепим? Это ж какая сила сразу, а?

— Отцепись от Аркашки! Он и так уж как броненосец обвешанный. Давай свою пушку! — и Онуфриенко принял Облик.

Второй раз смотрю, а впечатляет! Всё-таки дядя Кнопелев великое дело делает. Это ж слон маленький хрюкающий получается, а не кабан! И даже не сильно маленький. Жалко, на меня эти зелья не действуют.

Степан, не веря в свою удачу, с такой рекордной скоростью накинул на кабана постромки, что я даже решил, будто он магией все эти ремни на командира нацепил. Но нет. Ручками, ручками. Вот что счастье и куркулизм армейский с человеком делает.

— Ходу! — хрипло хрюкнул Олег Петрович.

И мы дали.