07. ПЕРВЫЕ ШАГИ

ВЕЩЕВОЕ ДОВОЛЬСТВИЕ

Иркутская губерния, город Братск, передислокационный пункт

2 января 1948 года, около трёх часов пополудни

Аркадий

Выдача документов — это очень обобщённо было сказано. Оказалось, что здесь нам выдадут всё, кроме оружия, которое, как было сказано: «По месту прохождения службы полу́чите». А пока нам велели построиться в коридоре и ожидать вызова. В распахнутую дверь было видно седоусого унтера со стопками солдатских книжек и раскрытой амбарной книжищей. Почти сразу последовал его выкрик:

— Андреев Пётр!

— Живей, живей! — подбодрил наш сопровождающий, и названный Андреев почти рысью побежал к столу, получил книжку, расписался и скрылся вправо, а унтер выкрикнул следующего:

— Акинфиев Степан!

Ага. Если он по алфавиту будет вызывать, то я где-то в середине буду. Главное, клювом не прощёлкать и помнить, что я теперь Коркин, а не Коршунов.

— Алексеев Сергей!

Похоже, к выводу об алфавитной последовательности пришёл не я один, и эта относительная определённость, как это бывает, отодвинула царившее до того напряжение ожидания. Строй слегка расслабился и вместо нервного заглядывания в двери начал просто ждать.

Наконец дошла очередь и до меня.

В длинной комнате стояло несколько столов в ряд. За каждым сидел деловитый унтер с книжицей, а за его плечом — помощник-рядовой. Я получил книжку с фотографией, расписался и пошёл дальше вдоль столов, обрастая казённым имуществом и расписываясь в его получении.

Сидор, простое полотенце в мелкий квадратный рубчик, портянки запасные, обёрнутый в вощёную бумагу кусок серого солдатского мыла, простецкая зубная щётка, дешёвая складная бритва и солдатский ремень с плечевыми лямками.

Котелок солдатский (удобный, с крышкой, в которую второе можно класть, если оно у вас есть), фляжка (в брезентовом чехле) с винтовой пробкой на цепочке, зелёная эмалированная кружка (поменьше поллитровой, выделенной мне Тонькой — грамм, наверное, на четыреста), алюминиевая самая простецкая ложка.

К моему удивлению, выдали и сухой паёк: соль, сахар, чайную заварку и ржаные сухари — всё в белых тряпочных мешочках разного размера, затягивающихся по горловине верёвочками. Потом ещё по кольцу подкопчённой колбасы, четыре пачки сухих супов (гороховый, харчо и какие-то с макаронами) и четыре пачки каш-концентратов. Насколько я понимаю, супы и каши эти хоть немного, да варить надо? Ладно, после разберусь, поскидал всё в сидор.

Форму выдавали сразу на все времена года — солдатскую шинель, плащ-палатку, сапоги, пилотку и шапку-ушанку. Последняя оказалась меха столь тонкого, что это вызывало удивлённые взгляды новобранцев. Невдомёк многим, что европейская зима — она ж на манер сибирского октября, в нашем зимнем там сваришься.

Выходить указали в следующее помещение, где рядами стояли лавки.

— Двадцать минут на утряску и выход на посадку, — монотонным речитативом пробурчал дежурящий здесь унтер.

Прав был Тимоха! Сегодня полетим.

Я отошёл в свободный угол, вытряхнул всё из сидора, рассортировал. Если честно, меня зацепила замеченная мной надпись красным карандашом в графе «Особые отметки» против моей фамилии: «Запрос на подтверждение личности». Так я надеялся, что вербовщик забудет (ну или забьёт) — а он, вишь, не забыл. Однако это, выходит, он только отметил, что паспорта нет, а уточнение данных отсюда пойдёт?

Вряд ли ради новобранца-рядового кто-нибудь будет по телефону в Железногорск звонить. Да и для телеграммы слишком жирно. Скорее всего, отправят запрос обычным способом — вместе с остальными казёнными письмами. Пока через пересылку и сортировку дойдёт до Поселкового Железногорского отдела по воинской повинности, пока там будут выяснять, что за кордон, да есть ли такой Коркин… Надеюсь, мы к тому времени уже до места долетим. Не хотелось бы, чтобы меня с дирижбанделя под белы руки выводили.

Впрочем, я ж для удостоверения личности всегда могу настоящую курсантскую книжку предъявить. А глядишь, за всей вербовочной суетой запрос и потеряют! Или вовсе забудут отправить.

Утешив себя этой мыслью, я переключился на свои пожитки. Ремнём сразу подпоясался, как положено. Сухпай, ложки-котелки и мыльно-рыльное аккуратно в мешок уложил. Туда же ушанку — пока своя есть, неизвестно ещё, сколько на погрузке на морозе простоим. Из тех же соображений убрал в сидор и сапоги. Снизу приторочил плащ-палатку, а вокруг закрепил шинельную скатку. Узел с провизией в сидор уже не вошёл. Да и ладно, по дороге подъем — трое суток как минимум лететь будем, а если где с остановками, то и все четверо-пятеро.

— Кто готов — на выход! — возвысил голос унтер, и я в числе собравшихся пошагал в раздевалку.

РАЗГОВОР

Как я и предполагал, команда на выход и команда на погрузку — это две разные команды, и они вовсе не обязаны совпадать по времени. Во дворе, похожем на накопитель, собралось уже изрядно новобранцев, выглядящих покуда довольно эклектично — кто уже в шинелях, кто ещё в полушубках, большинство в лохматых таёжных шапках и унтах, с сидорами за плечами и пёстрыми узлами в руках. Никаких особых построений тут не наблюдалось, единственное — снова торчали таблички разрядов, около которых кучковались аморфные сборища.

Рядом с оборотнями стояли водители тракторов, которых было ещё меньше. Зато там я заметил коренастого парня, которого я видел в коридоре Шестаковского отдела по воинской повинности. И он заметил меня тоже, кивнул. Я подошёл ближе:

— Здоров! Ты как — осмотреться тут успел?

— А чего такое?

— Да не успел я своих предупредить, куда я, чего. Вот и смотрю, где бы тут письмо отправить, или позвонить? С Германии-то не разрешат, поди, телефоном пользоваться. А письмо сто лет идти будет, мать изведётся.

— А! Это вон там! — Валера кивнул на пристроенный сбоку к основному зданию бревенчатый флигель. — Фонарь видишь? Там вход сбоку. Парни с Хребтовой тоже бегали. И телефон, и ящик для писем, всё есть.

— Ого! Спасибо, я помчал!

— Ты не задерживайся долго, обещали погрузку через десять минут.

— Ой, вряд ли. Чего-то мне не верится.

Он пожал плечами, дескать, хозяин — барин:

— Всё-таки поторопись.

— Да ясно море, метнусь кабанчиком.

Я подхватился и лёгким бегом побежал в указанную сторону, благо всё было в одной ограде и никто меня не останавливал.

В узле связи меня встретила задёрганная девушка в синей форме связистов:

— Чего вам молодой человек?

— И вам здравствуйте, красавица. Что ж неласково-то так?

Она смутилась, поправила форменный беретик:

— Извините, просто с этой войной… Нервничаю я. Боюсь.

— Да оно понятно, все на нерве. Мне бы в Иркутск позвонить, а?

— Пожалуйста, — она показала на дверцы в боковой стене, — в первую кабинку заходите. Вам коммутатор вызвать, или номер на память помните?

— Спасибо, помню!

За небольшим стеклянным окошком первой дверцы зажёгся огонёк лампочки. Я кинул мешки-узлы на лавку и метнулся туда. Внутри было пусто, только на полочке стоял пузатый аппарат из чёрного карболитового пластика. Я таких и не видел ещё.

Покрутил легонько потрескивающий диск. Я так решил, что звонить буду сразу отцу. А то маман устроит плач и все эти женские штучки. Пусть уж он сам потом ей расскажет.

Повезло ещё, что он в училище был, а то поймай его, ага.

В трубке слегка шуршало. Голос у отца был ровный и официальный — на службе же!

— Коршунов у аппарата, слушаю вас.

— Папа! Это Аркадий. Скажу сразу — я на фронт еду.

Интонации отца сразу изменились, стали родными и тёплыми. Но вопрос задал исключительно по делу:

— Через Иркутск?

Вот сразу же удивил меня, а! Хоть бы изобразил, что не ожидал. Ну, батяня!

— Нет. Я уже на погрузке. С минуты на минуту дирижабль, и отправляемся. Все только меня и ждут, — немного на нерве пошутил я.

Отец тоже засмеялся, телефонная трубка хрипло захрюкала.

— Всё же, сбёг, значицца?

— Сбёг, батя, — покаялся я.

— Молодец! — неожиданно выдал он. — Давно пора! Но знай, что хошь ты не хошь, а я всё-таки буду посматривать, но!.. Но! Не вмешиваться! — сразу предупредил он мои возражения. — А ты не кочевряжься. Это даже не в моих хотелках. Ты думаешь, за мной или за матерью не следят? Так же как и за Ванькой, да за всеми, кто рядом с Кириллом Ивановичем. Сам-то мог сообразить, за-ради какого рожна вся эта свистопляска затеяна?

Блин горелый, об этом-то я не подумал. Все мы, окружение великого князя, можем быть использованы как элементы давления. А Кирюха, как приезжает из Новосибирска, так каждый раз и плачется, мол, жизни никакой нет. Словно не весёлые студенческие годы, а прям казарма строгого режима. Правда, мы с Гио ему сразу возражаем, что казарма — это у нас в Иркутском училище. А там, в Новосибе-то — цветочки!

— Алё? — спросила трубка. — Аркаш, ты тут?

Я встрепенулся:

— Здесь я, здесь! Пап, как у Хотару состояние?

Отец вздохнул:

— Понервничали мы, конечно, когда узнали. Кнопфель — он же удивительных свойств человек. В Новосибирск о проблеме сообщил, а нам забыл. Айко и Сэнго к ней летали, поделились своими лисьими энергиями. Она хоть пока ещё в беспамятстве, но дело уже на поправку пошло. Никто только в толк не возьмёт…

В окошечко вдруг затарабанила связистка, взволнованно зачастив:

— Сигнал на посадку! Рядовой, вы слышите?

— Иду! — откликнулся я. — Прости, пап, бежать надо! Посадка началась. Ты там маме полегче объясни, а?

— Не учи учёного. Всё — воюй! Отцовское моё тебе благословение.

И трубку положил. Железной силы воли казак.

Я выскочил из кабинки, крикнув девушке:

— Спасибо! — подхватил манатки и выскочил на улицу.

Впрочем, можно было и не бежать. Сигнал сигналом, а толпа только-только начала преобразовываться в некое подобие строя. Я занял место в ряду, размышляя: а хотел бы я служить под началом отца? Пожалуй — нет. Слишком много вокруг него происходит. Всякого. Оно, конечно, и наград можно огрести немало. И без башки остаться на раз-два. Мы уж сами, своими руками-ногами, я всё ж таки Коршунов. А потом хлопнул себя по лбу — я ж теперь Коркин!

Не забывать, ядрёна колупайка!

О! Поговорил с батей, и сразу его любимое присловье вылезло.

Но то, что он предупредил… Не стоит обольщаться, как говорится. Будут меня пасти. И что с этим делать? И вообще, надо ли что-то делать? Эх, хорошо бате было — три месяца себе накинул да не дожидаясь пятнадцати годков на первый контракт свинтил! А сейчас раньше восемнадцати — хрен проскочишь!

Надеюсь, хоть теперь воевать-то мне никто запретить не может. Или как?

Ладно, будем посмотреть.

ДИРИЖБАНДЕЛЬ

— Стрелковое отделение налево кру-у-угом! — рявкнули сбоку. — На посадку шаго-ом марш!

Стоящие справа и слева парни тоже подобрались. Да уж, ребята, общевойсковая служба — это не казачьи контракты, тут всё пожёстче будет. Впрочем, все привыкнут, никуда не денутся.

Выйдя на посадочное поле, я глазам своим не поверил. Нас ждал не абы какой военный транспортник, а сам «Император Константин»! Древний, но по-прежнему надёжный! Да на нём ещё батя мой со товарищи езживал! Мне непонятно было, с чего новобранцам такая честь — «Константин» огромен был, как мало кто — пока я не увидел из-за спин проходящих на погрузку, что аппарели всех грузовых трюмов опущены, и туда загружаются знакомые фигуры шагоходов первого поколения. Причём некоторые загружаются прямо как есть, законсервированные — похоже, сильный маг-телекинетик работает.

Впрочем, долго глазеть нам не дали — быстрая сверка по спискам, и вот мы уже шагаем по гулко отдающимся внутренностям дирижабля до временного расположения.

В КОМПЕТЕНЦИИ ТРЕТЬЕГО ОТДЕЛЕНИЯ

Иркутск, особняк Коршуновых

2 января 1948 года, ранний вечер

Коршунов Илья Алексеевич

Я положил трубку и некоторое время смотрел на телефон. Свербело сильнейшее искушение никому ничего не говорить, но… Но. Есть вещи, которые мы делать не имеем права. Особенно когда они касаются не только лично нас.

Набрал новый номер. Трубку подняли мгновенно.

— Приёмная генерал-лейтенанта Витгенштейна, — ответил строгий голос Петькиного адъютанта.

— Коршунов. По личному вопросу.

— Секунду, соединяю.

В трубке щёлкнуло, и слегка усталый голос старого друга сказал:

— Слушаю.

— Здорово, Петь.

— Илюха! — удивился он. — Нечасто ты меня внеурочными звонками жалуешь. Никак, есть повод?

— Е-есть. Не хотел тебе говорить, так ты ж мне потом голову открутишь.

— Так, — голос Петра стал строгим, — говори, раз уж начал.

— Аркашка на фронт сбежал.

— Да едрит твою мать! Когда?

— Откуда-то с дороги звонил только что.

— Поездом едет?

— Дирижаблем.

— Ди-ри-жа-а-аб-лем, так-так… Ну, скажу тебе, вариантов не так много. Сейчас просчитаем.

— Петь…

— Чего?

— Не дёргайте парня, пусть воюет.

Витгенштейн покряхтел в трубку.

— Но присмотр я обеспечить обязан.

— Обязан — так и обеспечь, но нервы ему не трепите.

— Как скажете, господин генерал-лейтенант!

— Вот ты балаболка.

— Стараемся соответствовать! — Витгенштейн коротко усмехнулся. — Ну, бывай. Будут новости, сообщу.

КАЗАРМА ВРЕМЕННОГО РАЗМЕЩЕНИЯ

Тяжёлый военный транспортный дирижабль «Император Константин»

2 января 1948 года, ранний вечер

Аркадий

Если жилое помещение команды называется «кубрик», то на нашей двери висела табличка, не допускающая двусмысленного толкования: «Казарма временного размещения». А внутри — натурально казарма. Объёмное помещение коек на пятьдесят, снабжённое помимо этого в основном тумбочками и табуретками. Дополнительно — Большой бак с питьевой водой, здоровенный кипятильник-титан (приспособа на манер огромного самовара), непривычного вида варочная плита на четыре конфорки на магическом контуре, длинный стол посредине, вешалки при входе и книжный шкаф с полезным чтивом. Ну и сортир-умывальник, понятное дело. Окон нет, только вентиляция. На каждом спальном месте — свёрнутый рулоном матрас, одеяло стопкой, подушка и пачка постельного белья с казёнными печатями.

— Разобраться по койкам, постели заправить! — гаркнул унтер. — Верхнюю одежду при входе оставить, барахло по тумбочкам! Срач не разводить, через пятнадцать минут проверю! — и ушёл.

Я кинул сидор и узел на ближайшую приглянувшуюся кровать и пошёл полушубок вешать. Возвращаюсь — манатки мои на полу валяются, а на кровати тот завистливый рысь сидит, зубы скалит:

— Ой, медведюшка, неужто вещички твои упали? Ай-яй-яй!..

Я пошёл к нему, не торопясь:

— Ты совсем дурак, что ли? Или на губе давно не сидел?

— Чё-ё-ё? — он подскочил навстречу скалясь.

— Или не знаешь, что за драку в армии бывает? — Очень мне не хотелось в первый же день на взыскание налететь. Это как первое впечатление, хрен отмоешься потом. Но и спускать хамство я не был намерен. — Вещи поднял, и я сделаю вид, что ничего не заметил.

— Да пош-ш-ш… — он резко выбросил руку, чтоб толкнуть меня в плечо, но…

Но дедуля Харитонов в нас свою науку не даром три года вбивал. Ноги сами отшагнули с линии атаки, корпус отклонился и довернулся, а летящую руку я поймал и вывернул на болевой. Рысёнок от неожиданности взвыл. Ломать ему руку я не собирался — наоборот, выпустил, добавив как следует толчком меж лопаток, да ещё подошвой сапога по заднице припечатал. Он пробежал несколько метров, согнувшись буквой «зю», гулко тюкнулся лбом о торец стола и осел на пол, мотая головой.

— Вот ты, Фимка, везде приключений на свою задницу найдёшь, — осуждающе сказал кто-то из рысиных знакомцев.

— Я так понимаю, инцидент исчерпан? — спросил я, оглядываясь. — Или массовую драку устроим?

— Да забей! — тот же парень, который ругал Фимку, забрал его вещички и кинул на свободную койку, от меня подальше. — Он в деревне всех достал своими выгибосами, уж и били его, и уговаривали — толку нет. Рыси — они такие, пока не перебесятся…

Я поднял с пола своё добро. Да уж…

— А чё… — замычал проморгавшийся Фимка, из положения сидя переворачиваясь на четвереньки и неуверенно поднимаясь.

— Иди к себе уж! — сердито проворчал его односельчанин, подталкивая его в нужную сторону. — Выступил на сегодня! Вот же досталось мне нянькой быть…

Однако явившийся, как обещал, через четверть часа унтер багровую полосу поперёк лба рысёнка заметил…

* * *

Дорогие товарищи! Помните, что лайки и добрые комменты мотивируют авторов))