Глава 6 · Лучшее – враг хорошего

Ульяна уже показала мне банковское приложение на своем смартфоне, и сумму на счету я знал. Помимо него, существовало еще множество депозитов и инвесторских счетов, в этом я пока только начал разбираться. А эти деньги были выделены на текущие расходы.

Чтобы понять, что на них можно купить, я решил ножками походить по большому торговому центру. Конечно, порядок цен можно оценить и по сети, но чтобы что‑то там найти, надо знать, что именно искать. Лучше просто побродить и поглазеть.

Гостиный двор напоминал земной торговый центр, разве что оказался несколько футуристичнее. Указателей нет, но я заметил, как покупательница сказала что‑то вроде «салон нижнего белья 'секрет Галадриэли» – и на полу перед ней загорелись световые стрелки. Вместо лифтов – маленькие открытые платформы, тоже с голосовым управлением. По полу шастают глазастенькие роботы‑курьеры и роботы‑уборщики.

Час спустя я примерно представлял себе, во что обойдется все, что я наметил – это уменьшало сумму на счету незначительно. Да уж, с чем‑чем, а с деньгами у Строгановых действительно проблем нет – многочисленные жадные родственнички не успели профукать и малой доли.

Начал я с самого дорогого – с оборудования для дистанционного обучения, рассчитанного сразу на целый класс. Большие мониторы, голопроекторы, компактные клавиатуры, системы воспроизведения и передачи звука… На закупку обучающих курсов я Дормидонтыча уже, считай, продавил, но немного мы назанимаеся с тех трех компьютеров, которые в колонии отведены для использования воспитанниками.

Потом пришла очередь спортивного оборудования – сибирская зима не располагает к занятиям на уличной площадке. Для парней я сам выбрал блочную раму, гребной тренажер и парк гантелей, а про снаряжение для девушек посоветовался с симпатичной консультанткой.

И наконец мы с Ульяной отправились в самый интересный магазин – в книжный. Как же я успел соскучиться по хорошему чтению!

Для начала я скупил весь имеющийся ассортимент школьных учебников, начиная класса так с шестого – у многих были пробелы в знаниях еще из того времени. В магазине нашлись пособия по всем предметам, кроме магических, так что просьбу Немцова поискать учебник Пепеляевых‑Гориновичей пришлось отложить до лучших времен. Учебники для взрослых я тоже смел с полок не глядя – по основам цифровой грамотности и программирования, экономики, бухгалтерского учета, юриспруденции. Даже пару книг по садоводству прихватил – в колонии есть пространство, где кто‑нибудь при желании сможет весной разбить небольшой огород или цветник. Только психологию решил проигнорировать – в моем мире хватало разного рода инфоцыган, рвущихся переформатировать чужие мозги, и я подозреваю, что такого добра и здесь навалом.

Определиться с художественной литературой оказалось сложнее. Полные собрания сочинений классиков я взял без колебаний – тут большинство фамилий были мне вполне знакомы. А вот современные книги… Я решительно отверг те, где на обложках томные дамочки всех рас и расцветок млели в объятиях могучих самцов. А вот среди тех, где красовались герои меча и магии, отобрал наугад пару десятков – это же приключения, нормальная тема. Научной и особенно космической фантастики обнаружилось прискорбно мало, небольшая полка в темном углу – это я заказал все, не глядя. А вот так называемая серьезная современная литература… И в моем‑то мире редко среди нее редко находилось что‑то интересное для такого простого парня, как я, а тут я и вовсе потерялся в претенциозных названиях и обложках. «Сингулярность Бездны: хроники невыносимой разумности бытия», «Криптоалхимия, или Как сделать состояние на философском камне», «Дети шрамов: киборги Старых Черемушек»… Бросив попытки отделить зерна от плевел, я просто заказал весь ассортимент. В колонии много того, что подвергает опасности неокрепшую психику воспитанников; вряд ли излишне дерзкая литература станет лидировать в этом списке. Пережили сеансы морализаторства от Карася – и «Сингулярность Бездны» переживут.

Напоследок добавляю к заказу школьный ассортимент канцелярки – в колонии шариковые ручки подтекают, а среди линеек трудно найти не щербатую.

Все покупки Ульяна оплачивает с моего счета, и мы оформляем доставку в Тарскую колонию. Там, конечно, эти вещи формально будут числиться не моей собственностью, а спонсорской поддержкой от семейства Строгановых. Но я проконтролирую, чтобы мое добро не осело совершенно случайно в начальственных кабинетах, а использовалось по назначению.

Теперь настала очередь личных подарков. Тут особо не разбежишься: можно выбирать только что‑то недорогое, компактное, без электронных или магических компонентов. Немцову я купил набор разводных, трубных и сантехнических ключей – почему‑то помимо преподавательских обязанностей он занимался еще и мелким ремонтом, причем, кажется, по собственной инициативе, и вечно жаловался на нехватку инструментов. Воспитанникам следовало выбирать что‑то еще более мелкое. Степке я купил карманный мультиметр – авось не сочтут за запрещенный гаджет. Гундруку – специальный набор эспандеров для уруков, а то стандартные он от избытка молодецкой силушки постоянно рвет, не напасешься на него. Фредерике – основательный органайзер для канцелярки. Карлосу – доску‑планшет с отделениями для документов, а то надоело смотреть, как он ведет записи, держа бумагу на весу. Остальным – всякие прикольные мелочи вроде ручек с плавающими фигурками.

Сложнее всего оказалось выбрать подарок для Вектры. Ей я хотел привезти что‑то особенное, чего не будет больше ни у кого. Вот только что это должно быть? Косметика или всякие женские мелочи – вроде как слишком личное, мы пока не настолько близки. Духи считаются приличным подарком для женщины, но я уже понял, что у снага сложные отношения с телесными запахами. А отделываться стандартной ерундой вроде шоколадки или печатного пряника не хочется.

А что я туплю? Я же здесь в обществе женщины! Нахожу Ульяну, увлеченно листающую отвергнутые мною любовные романы:

– Посоветуй, что подарить на Рождество девушке?

– Ты думаешь о девушке! – радуется тетка. – А кто она, из какой семьи?

Мда, вряд ли Ульяна обрадуется, если я признаюсь, что речь об орчанке… Отвечаю уклончиво:

– Пока рано говорить. Мы… душевно дружим. Нужно что‑то простое, но запоминающееся.

– Идем!

Ульяна тащит меня в ранее проигнорированный сувенирный отдел и решительно выбирает среди снежных шаров один:

– Вот это.

Внутри шара – миниатюрная фигурка терема с башенками, странно знакомого… Конечно, это же моя родовая усадьба!

– Наш дом настолько знаменит?

– Еще бы! Уникальный памятник сибирского деревянного зодчества. По одним только нашим наличникам уже несколько диссертаций написано – и искусствоведами, и академическими магами. Раньше мы даже туристов пускали по вторникам – так запись вечно на полгода вперед забита была. Теперь, конечно, никаких посторонних…

Встряхиваю игрушку в руках – вихрь белых хлопьев плавно окутывает изящный терем. Надеюсь, Вектре эта безделушка понравится… как знак того, что я часто о ней вспоминаю.

И тут холл торгового центра прорезает девичий возглас:

– Улька! Да постой ты! Посмотри на меня! Не делай вид, будто меня тут нету и вообще нигде нету!

К нам энергично шагает девушка в элегантном пальто – полы развеваются на ходу. Волосы рассыпаны по плечам, на симпатичном веснушчатом лице – волнение пополам с негодованием.

– Ульяна! Ты что творишь⁈ Мы с тобой пять лет за одной партой просидели, а теперь мой номер у тебя в игноре⁈ Я к тебе три раза приезжала – твоя тупая ИИшница меня за ворота не пустила! Чем я тебя обидела?

По мне разгневанная девушка едва скользит взглядом – ее ярость устремлена на Ульяну. Та, однако не теряется:

– Арина, лично ты меня ничем не обидела. Но у моей семьи сейчас сложные времена, мы должны быть осторожны. Моя семья не может рисковать, принимая у себя тех, кто работал на Бельских!

– Твоя семья! – Арина почти переходит на крик. – Эти гады Гнедичи теперь что ли твоя семья?

Вот обе же явно приличные барышни, а скандалят, как базарные бабы… Пора это решительно пресечь:

– Брейк, девушки! Семья Ульяны – я. Мы сейчас спокойно сядем вон в том кафе и все обсудим.

– Егор? Ты теперь разговариваешь? – удивляется Арина.

– Я и раньше разговаривал. Но с теми, кто способен сказать что‑то осмысленное. Надеюсь, это твой случай. Вот, давайте за этот столик сядем.

Галантно отодвигаю девушкам кресла. Тут же подскакивает официант – человек. Заведение явно шикарное, рядом тут бюджетный фуд‑корт, так он полностью автоматизирован. Ульяна заказывает молочный коктейль с ягодами, Арина – черный кофе без сахара. Я беру чай и сразу два медовых пирожных – у заключения в колонии много минусов, но по крайней мере избыток калорий в рационе тебе не грозит.

– Ты меня сильно обижаешь, Улька. Мы, Колмаковы, не на Бельских работали, а на Строгановых, – агрессивно оправдывается Арина. – Ты же сама Бельским управление всем хозяйством доверила. А теперь мы виноваты в том, что действовали, как ты распорядилась? Слушались тех, кого ты над нами поставила? Или лучше бы мы свои переправы прикрыли? Чтобы транспорт во всей губернии встал?

Ульяна болтает в коктейле соломинкой:

– Фаддей Михайлович мне сообщил, что вы его распоряжения не выполняете. Он вам велел не обслуживать компанию «Зеро», а вы все равно их грузовики на паромы допускаете.

– А ничего, что у нас с «Зеро» трехлетний договор?

– Договор можно расторгнуть…

– Не всякий договор можно расторгнуть, Улька. И не в одной неустойке тут дело. Слово Колмаковых кое‑что значит, хотя твоим ненаглядным Гнедичам на это и наплевать с высокой колокольни.

Пора снова вмешаться. Дожевываю кусок великолепного сметанного медовика и говорю:

– Это все производственные моменты. Спасибо, что сообщила о проблемах с управлением, Арина. Однажды я обязательно с этим разберусь… жаль, не могу обещать, что в ближайшем будущем. А пока расскажи, какие еще у твоей семьи претензии к Гнедичам?

Арина трясет кудрями и начинает эмоционально рассказывать про разного рода производственные проблемы – жаль, я пока не в курсе местных дел и не могу оценить, насколько ее негодование обосновано. Видно, однако, что девушка, несмотря на молодость, всерьез вовлечена в хозяйственные проблемы своей семьи. Хотя по профилю она – маг растений, цветочками сфера ее интересов отнюдь не ограничивается. Когда она рассказывает про безобразно отремонтированную дорогу и убогое состояние складов, у нее даже кончик носика от негодования дрожит.

Ульяна упорно перемешивает молочный коктейль, потом бормочет, не поднимая глаз:

– Фаддей Михайлович говорит, Гнедичам многие завидуют и потому клевещут на них. Оттого и не хотел, чтобы я общалась с Колмаковыми…

Вздыхаю. Скверно, что скоро придется вернуться в колонию и оставить тетку одну в этом гадюшнике. Ульяна явно не подготовлена для того, чтобы вести дела с акулами бизнеса. А у этой Арины, напротив, есть деловая сметка. Хваткая барышня… и интересная. Что, конечно же, не причина слепо ей доверять.

– Ульяна, выслушивать всегда нужно всех… – ладно, основы деловой этики я преподам тетке позже, без посторонних. – Но главное – даже в тучные времена не стоит разбрасываться друзьями. Вот, съешьте по половинке пирожного. Это никому не навредит.

Разделяю второй медовик на две части, а то девушки, как водится, давно исподтишка бросают на десерт голодные взгляды.

Сладкое, как всегда, повышает всем настроение.

– Ну ладно, не будем сейчас о делах, – улыбается Ульяна. – Расскажи лучше, что у вас нового? Как твои домашние?..

* * *

Дом, который я пока не решаюсь называть своим, отстроен на славу. Есть в нем что‑то неподдельно русское. К сожалению, в моем мире весь этот «а‑ля рус» сохранился в основном в виде клюквы для туристов: водка, матрешка, балалайка, траченое молью чучело медведя… Здесь нет и следа этой пошлой показухи. Пахнет не лаком и не краской, а воском и древесиной. У массивной голландской печи, выложенной изразцами с ручной росписью, стоит кочерга с волчком, по‑хозяйски ухватистая. Стены сложены из массивных бревен, вышитые рушники на полочках не выглядят дешевым реквизитом, хай‑тек органично сочетается с народностью.

Кабинет Парфена Строганова стерильно чист. Нахожу взглядом знакомое по судебным материалам место, куда рухнул труп Александера фон Бахмана и камеру, которая все это сняла. Вот тут стоял Егор, возле того кресла – Ульяна…

Что же здесь на самом деле произошло?

– Да, всем нам не хватает твоего отца, Егор.

Резко оборачиваюсь. Фаддей Гнедич вошел в кабинет тихо, я не услышал шагов.

– Та ужасная ситуация, в которую вы с Ульяной попали… Неопытные, беззащитные перед гнусными схемами Бельских. И этот подонок, которого они к вам подослали… нехорошо так говорить, убийство, как ни крути, остается уголовным преступлением… но я могу тебя понять, Егор. И я продолжаю искать варианты, при которых это досадное недоразумение не разрушит твою жизнь.

Ишь, понимальщик сыскался. Однако разговор поддержать стоит:

– Например, какие варианты?

Гнедич‑старший неспешно проходится по кабинету и вращает старинный глобус, стоящий на специальном столике.

– Мир велик, не правда ли? В твои годы я мечтал о путешествиях… Где бы ты хотел побывать, Егор?

Отвечаю честно:

– Пока я об этом не задумывался.

– Многие молодые люди между школой и университетом совершают тур по Азии или по Америке, а то и кругосветное путешествие. По меньшей мере ты можешь пожить в Лондоне, подтянуть авалонский… Там, кстати, находятся старейшие университеты Тверди. Никогда не мечтал стать студентом Оксфорда или Кембриджа, Егор?

Пожимаю плечами:

– Странные вы задаете вопросы воспитаннику пенитенциарного заведения с неопределенными жизненными перспективами.

– Так в том и дело, что это не навсегда, Егор! Боюсь пообещать лишнего… но, быть может, мы сможем добиться твоего освобождения куда раньше, чем смели надеяться. Для этого тебе потребуется всего лишь… освободиться от некоторых обязательств.

Строю тупое лицо:

– О чем вы, Фаддей Михайлович?

Гнедич‑старший неопределенно поводит рукой:

– Тебе досталось непростое наследство, Егор… Подумай, зачем нести этот груз в одиночку, когда есть родные люди, готовые прийти на помощь? Впрочем, не смею давить. Решать только тебе. Но ты учти, что это позиция только моей семьи, а Бельские, например, готовы на все, чтобы наложить руку на твое достояние. Подумай, готов ли ты рисковать.

Бельские, ну конечно. Экие, право же, злодеи…

– Впрочем, надеюсь, в скором времени я смогу лучше защитить тебя от их козней. Егор, я видел отчеты… ты превосходно проявляешь себя в колонии. Скажи – между нами – что ты думаешь о деятельности Беломестных?

Эх, сказал бы мне кто в далеком сентябре, что я встану на сторону красномордого дундука Дормидонтыча! Я бы этому умнику в рожу плюнул, а теперь… уж лучше знакомое зло, чем новое.

– У Беломестных есть свои недостатки. Но в основном он справляется. Изменения к лучшему налицо…

– Ты полагаешь? – лицо Гнедича‑старшего становится обеспокоенным. – А у меня есть сведения, что он занимается казнокрадством и совершенно запустил воспитательный процесс… В руководстве колонией грядут большие перемены, Егор. Перемены к лучшему!

Складываю руки на груди. Как любила повторять бабушка – моя, земная – «лучшее – враг хорошего».

– И кто же, позвольте поинтересоваться, сделается знаменем этих перемен?

– Об этом пока говорить рано… Но, как ты видишь, семейство Гнедичей понемногу наводит порядок в области, разоренной алчными и недалекими Бельскими.

– Кстати, об этом. Я чрезвычайно вам доверяю, и все же хотел бы лично ознакомиться с результатами вашего эффективного управления.

– Разумеется, о чем речь, Егор! Я рад, что ты проявляешь интерес, – с преувеличенным энтузиазмом отзывается Фаддей Михайлович. – Разумеется, вся отчетность подгружается в систему, ты можешь воспользоваться любым терминалом – например, отцовским – и получить полный доступ по биометрии. К сожалению, на время заключения ты лишен права отдавать распоряжения – таковы законы Государства. Но ознакомиться с результатами управления своим имуществом можешь. От тебя нам скрывать нечего, мы же ни на минуту не забываем, что это твое имущество мы сохраняем и приумножаем, пока ты лишен возможности заняться этим сам.

Киваю. Ну да, конечно.

– Так вот, что касается Тарской колонии, – продолжает Фаддей Михайлович. – Бельские ее значение определено недооценивали. Да, она не приносит дохода, а эти хапуги не способны оценить то, что не исчисляется в твердой денежной сумме. Но ведь юные маги – это будущее страны, каждый уникален и незаменим. И тем важнее наставить на путь тех из них, кто по малолетству совершил ошибки.

Хмурюсь. Не нравятся мне эти рассуждения. То есть, с самими‑то рассуждениями все в порядке, я сам в таком ключе иногда думаю и офигеваю от того, что стратегический ресурс Государства за просто так вышвырнут на занюханную обочину жизни. Но мне не нравится, что это все говорит скользкий и мутный Гнедич. Он явно держит фигу в кармане.

– Поэтому работа с воспитанниками колонии становится моим личным приоритетом, – Фаддей Михайлович кое‑как имитирует смущение. – Пока говорить об этом рано, но… Фактически решение принято. Я стану официальным попечителем колонии и напрямую включусь в управление. В конце концов, я ее хорошо знаю! Частенько бывал там у вас раньше… по своим делам. В общем, довольно уже ставленникам Бельских бесчинствовать! Я хочу, чтобы ты знал, Егор: родные люди тебя не оставят. Твое будущее в надежных руках.

Фаддей Михайлович – кто он мне, двоюродный дед? – благодушно улыбается. Что там подслушала в канцелярии умненькая Вектра? «Гнедичи мягко стелят, да жестко спать».

Похоже, даже когда я в одно лицо противостоял всей банде Карлоса, мое будущее настолько туманно не было.

Интермедия 1Макар. Измерь и ложь во спасение

Правило очень простое: где люди – там стресс, хаос и недосып.

Вот служил я смотрителем маяка. Вся бытность – по расписанию, каждый чих записываешь в вахтенный журнал.

Тут, казалось бы, колония! Тоже должны властвовать распорядок и режим, дни – идти сплошной чередой, сливаться в серую монотонную полосу… Да как бы не так!

Собери кучу разумных… в кучу – получишь бардак, даже если предполагается прямо противоположное. А бардак я не люблю! Приходится разгребать.

И вот, допустим, неделя.

Расписание уроков по магии у меня скачет, потому что коллеги – приезжие учителя, вольные – то задерживаются, то вовсе не появляются. То развезло им дорогу, то замело, то в аномалии подозрительная активность – опасность Инцидента. А потом, появившись, требуют, чтобы им прямо сейчас дали дополнительные часы.

Местная учебная часть относится к этому вот как: затыкает все дырки нами, учителями из числа осужденных. Конечно, очень удобно! Всем, кроме нас.

Дисциплинами я тоже жонглирую: то у нас академическая магия, символы и ритуалы, а то – упражнения по управлению сырыми потоками маны, расширению резерва и тому подобное, эдакая магическая физра. Местным воспитанникам требуется давать и то, и то – по всем направлениям у них провисы и белые пятна, даже в рамках самой базовой программы.

При том ребята‑то талантливые! Фонвизина и Карлов – в перспективе великолепные ритуалисты. Сергей лучше схватывает, Фредерика лучше запоминает – но оба молодцы. (Или как про бровастую гному положено говорить – молодица?)

Гундрук Тумуров – у этого своя ниша, и я от нее далек, боевыми искусствами сроду не занимался. За него прямо‑таки обидно: понимаю, что боевой маг‑урук – максимально удачное сочетание, и потенциал у парня огромный! Только вот нет здесь специалистов по раскрытию такого потенциала. В итоге Гундрук в колонии – точно северная лайка в городской квартире. Изнывает! Выручает природная лабильность психики орков. Парень интуитивно нащупал для себя подходящий канал сброса энергии: «бунт против бунта», целенаправленная позитивная социализация. Дается она ему тяжело – зато жить не скучно. Ну а я, как могу, помогаю: учу тонким настройкам в обращении с саириной, раз уж сам не силен в рукомашестве. Не научится урук от меня супер‑приёмчикам – так хоть массаж сможет делать! Без риска расплющить пациента.

Кстати, наличие Гундрука на магических тренировках весьма полезно, хотя и малоприятно. Я раньше с уруками не имел дела – а при них с эфиром работать и вправду… э‑э… специфично! «Как свинарник чистить», по выражению Тихона Увалова. Ну да, ну да. Поэтому на занятиях я урука ставлю то ближе, то дальше от основной группы – словно блины на штанге меняю, очень удобно.

А кто эфирный оператор от Бога – это Максим Саратов. Снага! Вот уж не ожидал. У него тоже редкая специализация – вроде как стихийник‑природник, однако без конкретного уклона. А поскольку у орков всё не как у людей, тоже ума не приложу, что с этим делать. Пока что качаем Мосе объем каналов, чувствительность и способность к сложным манипуляциям, вот это всё. Дальше видно будет.

Ну и последний – по росту, но не по способностям! – в этой команде орков, которых черт знает, чему учить – гоблин Стёпа Нетребко. Крашер, как их называют в эхони, а по‑простому – маг‑механик. Ладно, соврал, с этим попроще, чем с остальными. Я всё‑таки сам маг давления, то есть тоже физик. У Стёпы проблема не столько с эфирными манипуляциями, сколько со школьными знаниями. Ему нужно и физику, и анатомию, и математику – всё подтягивать, и выстраивать в голове единую картину мира – чтобы он сам понимал, что  своей магией с миром творит. Причем ровесники Стёпы в нормальных вузах уже сопромат изучают – а этот еще с физикой 5‑го класса не до конца разобрался. Зато – талантище!

Помимо орков, отдельная песня – двое эльфов. Вот как нужно было запустить педагогический процесс, чтобы эльфы оказались в отрезках, а? Причем данные тоже выдающиеся у обоих.

Разломова – пиромант с огромным резервом, вот только свои способности не контролирует ни черта. Как и свои эмоции. Насколько я удивлен, что вот такой, понимаешь ли, огненный цветок возрос у лесных галадрим, настолько же не  удивлен, что Аглая загремела сюда. Среди соплеменников явно была… рыжей вороной.

Гортолчук Эдик – тот больше похож на эльфов, которых я видел. На того же Каэльфиарона, земля ему пухом – хитрый, скрытный, гордый. Хотя правильнее будет сказать «с болезненно обостренным чувством собственного достоинства», как и Аглая. Профиль у него обычный – призыватель, – а вот специализация редкая – инсектор. Так‑то большинство разумных насекомых не жалует, и инсекторов среди призывателей – ничтожный процент. В общем, у парня в голове куча тараканов – во всех смыслах этого слова. Среди «отличников», с Карловым, он как‑то стабилизировался, а вот с отрезками, я боюсь, совсем поплывет.

Так вот! Возня с этими самыми отрезками – отдельно от занятий. Просто потому, что на занятия они почти не ходят. А вылавливать их для беседы требуется по одному, потому что если прийти в подвал, где эти кадры тусуются, дебаты я не выиграю. Пробовал уже однажды толпу нетрезвых юношей увещевать в их, юношей, неправоте – и на их территории. Так себе вышло. Можно, конечно, применить силу – то есть магию. Шугануть, напугать, рявкнуть, тем самым возвысив авторитет. Только, во‑первых, метод это паллиативный. Не наш метод, по хорошему‑то. А во‑вторых, браслет у меня на запястье тут же сочтет заключенного Немцова агрессором, нарушителем режима. И током шарахнет. Ему, браслету, неважно, что некоторые оболтусы иначе не понимают. Монополия на насилие – у персонала!

Поэтому я пытаюсь ловить отрезков где‑то на нейтральной территории. По очереди. Вчера вот главного – Никиту Бугрова поймал! И тот, кажется, счел меня достойным беседы потому лишь, что у меня срок за убийство. А так бы и не снизошел.

– Я предлагаю тебе, – говорю Никите, – самому повлиять на то, как в колонии жизнь устроена.

– Ну?

– Картошку мну. Завтра пацаны будут выбирать, какой тренажер заказывать. За свои, подчеркиваю, за свои деньги. Или не тренажер, а наборы для лапты. Приходи на собрание, скажешь слово.

– Да ну…

– Баранки гну! – это я у одной знакомой с Сахалина подслушал. – Такие действия имеют смысл, Никита. Здесь больше свободы, там больше свободы. Тренажеры, собственные финансы, учебники. Слышал историю про лягушек в банке с молоком? Понемногу расширим рамки возможного. Отстоим собственные права – заставим администрацию уважительно к нам относиться.

И не удерживаюсь:

– Или тебе совсем пофиг?

– Ну.

Хочется ляпнуть «лизни слону», как у нас в детстве говаривали. Вместо этого я внимательно смотрю парню прямо в глаза. А взгляд у меня, знаю, тяжелый. Никита тоже не выдерживает, с пыхтением косится вбок. Молчит.

И когда я, вздохнув, обхожу его, чтобы идти дальше, разражается спичем:

– Да херня всё это! Лапта? Туфта!

– Почему? – спрашиваю я. – Я тебе предлагаю хорошим делом заняться – ты идешь в отказ. Обоснуй.

– Да потому что вот! – Бугров трясет у меня перед лицом браслетом. – Расклад – вот он! Расклад – мы тут зэки, и хрен знает, какие у нас права. Ни‑ка‑ких! Всё остальное – туфта!

И сам, свирепо на меня зыркнув, топает прочь. Кажется, даже плечом хотел двинуть – но побоялся.

…В общем, беготня за отрезками и такие вот перепалки – отдельное развлечение.

Плюс моя занятость в качестве разнорабочего. Кроме шуток, специализация по давлению очень помогает находить неполадки в системах бытовых коммуникаций. И за несколько месяцев, проведенных в колонии, бригаде под моим управлением всегда было, чем заняться. Тут ведь как раз отопительный сезон начался! А у колонии, как я выяснил, по два контура отопительных (и не только) коммуникаций – один современный, завязанный на электричество, а второй, так сказать, более традиционный. На случай Инцидента.

Угрозой последнего особенно озабочен мой сосед Лукич. Инциденты, когда эманации Хтони затапливали наш новый дом, происходят относительно редко – говорят, где‑то раз в три года. Случаи вроде сентябрьского – с осадками из рогатых гусениц – те не в счет. Когда же случается серьезный Инцидент… В эти периоды в колонии вырубается электричество, а вся охрана занимает круговую оборону. Должен включиться охранный периметр из рун – сам собой. Говорят, сделан он на совесть – и за всё время существования этого места порождения аномалии ни разу не оказались внутри, за стенами. Вроде бы, тут у нас безопаснее даже, чем в самой Таре – при Инциденте возникает этакий «глаз циклона».

Но проверить это доподлинно нам пока что не довелось – поэтому Лукич очень нервничал! Он ведь, во‑первых, киборг. А киборги в Васюганье, гм… Как водолазы в пустыне, только хуже. Во‑вторых, Лукич непосредственно отвечает за все магтех‑контуры внутри и снаружи нашего заведения – кроме системы браслетов. В‑третьих, Лукич кхазад! А кхазады – парни хозяйственные и бардака не любят. Собственно, как и я. Бардак – и угроза хтонического Инцидента, даже не знаю, что мне больше не по душе!

Поэтому мы с гномом облазили весь «рунный» периметр – на самом деле, помимо рун, там было много всего: и «подвешенные» заклинания, и ритуальные «закладки», и эфирные ловушки. Когда закончили, у меня в блокноте стояло сотни три галочек – «проверено, сработает». Периметр тут сделан действительно хорошо, многоуровнево. Уж на что я – после одних давних событий – тревожусь насчет защиты от Хтони, здесь можно было только сказать «фух, слава Илюватару». Что Лукич немедленно и озвучил.

Вообще, в камере я неожиданно отказался миротворцем, парламентером и третейским судьей. Потому что в какой‑то момент обнаружилось, что Лукич и Солтык Маратыч терпеть друг друга не могут.

Разногласия у них всегда были какие‑то дурацкие: к нашему тюремному быту не имели отношения, зато идеологическую глубину – бесспорную. Соответственно, один был илюватаристом, второй – мистиком, один – за киборгизацию, второй – против; один боролся за экологию, второй – отрицал ценность этой борьбы… Один был за царевича Дмитрия, другой – за Василия; один открывал форточку, другой закрывал… а, нет, тут уже дело касалось реальных интересов! В общем, тот раз, когда я привлек их к начертанию контура для отправки элементаля‑гонца, оказался единственным, когда эти двое что‑то делали вместе.

После того, как я расшевелил здешний образовательный процесс, Лукич и Маратыч начали также состязаться за умы и души учеников. Как и я, оба теперь вели полноценные занятия – и вот Лукич, сверкая огнем глазного импланта и потрясая протезом руки, декларировал, что инженерный магтех – это главное, в чем надлежит разбираться магу, а Маратыч, мохнатой горой возвышаясь над кафедрой, пищал тонким голосом о превалирующем значении алхимии и исследований в области хтонической биологии. При этом ни один, ни другой собственно магами не были, но в теории разбирались неплохо.

Поэтому фанатами Лукича стали Степа Нетребко, у которого глаза разгорались при виде имплантов (я бы на месте Лукича опасался!) – и, внезапно, Максим Саратов. Этому нравились чертежи и вообще черчение. Снага мог долго сопеть и чего‑то там кружить циркулем, хотя явно не до конца понимал расчеты.

А вот к Маратычу на его занятия из подвала отрезков являлся Бледный. Я как‑то раз заглянул на такой урок: Маратыч соловьем пел, мол «жучки падают в чан с дивной избирательностью» – так Бледный едва шею не свернул, внимая лектору.

Гоблин Шурик тоже стал дрыхнуть чуть меньше, когда в расписании у воспитанников появились реальные занятия по физкультуре. В основном парни и девушки всё так же бегали вокруг корпусов, но иногда Шурик мог раздухариться и дать им разминку, а то и правильные движения кому‑то поставить. В особенности они спелись с Гундруком: гоблин даже принимал у этой орясины какие‑то индивидуальные зачёты по прыжкам со скакалкой и кульбитам на бревне. Один раз они специально устроили на бревне ледяную корку – Стёпа потом после них нос расшиб и очень переживал.

Но в основном Шурик всё так же проводил время в койке и кемарил – свары Лукича и Маратыча не занимали его нисколько. Это был мой самый молчаливый сосед. Если не считать его храпа!

Таким образом, всю неделю я носился словно белка в колесе. Едва успел передать через любезную Татьяну Ивановну частное письмо опричному подполковнику Коле Пожарскому. Старый друг после всех моих злоключений от меня не отвернулся и продолжал деятельно интересоваться моей судьбой. Местным надзорным органам мы с ним оба не доверяли, поэтому переписка шла по неофициальным каналам обычной почтой, в обход цензуры господина Беломестных.

Преподавание! Лопнула батарея! Проверка контура! Воспитательные беседы! А задремлешь днем – тебя будит Маратыч, что‑то передать Лукичу. А лично они не общаются.

Поэтому… Между моей беседой с Бугровым и визитом к Фёдору Дормидонтовичу Беломестных, начальнику нашего заведения, прошло время. И всю эту неделю я вертел в голове слова Никиты, который – как ни крути! – а был прав.

Толку‑то от покрашенной спортплощадки? От «кулька», где теперь можно купить печенье? Да даже от доступа к финотчетности? То есть, конечно, всё это важно. Формирует у наших ребят привычку к самостоятельности и всё такое.

Но главного у них нет.

Свободы пускай не решать – понимать хотя бы, что  вообще для них исправление. Они здесь – зачем? Потому что турник покрасить – дело благое, но вроде бы мы тут не по этому поводу собрались.

…Тук‑тук.

– Кто там пришел, Немцов? Заходи давай!

Перешагивая дверь кабинета Федора Дормидонтовича, я был исполнен идей . Но…

– Почему холодно, как у пингвина в жопе, Немцов, а⁈ – встречает меня Дормидонтыч.

Действительно, в кабинете прохладно.

– На три градуса выше, чем в казармах, – отвечаю я, чувствуя укол досады.

Что ж он мне сразу пытается указать место, а? Меня подобными мелочами не пробить, конечно. Только вот я с серьезным разговором пришел! Но начальству, похоже, похрен.

– Ваше! – тут же орет Беломестных, – высокоблагородие! Понял? Ты чего, Немцов? Особенным себя возомнил? У нас тут незаменимых нет!

Ей‑богу, он сейчас скажет «выйди и войди как положено».

Опускаю глаза долу.

– Так точно, Ваше высокоблагородие. Понял. Виноват.

– Ну так вот, Немцов! Я у тебя, стерлядь, не спрашиваю, сколько в казармах! Я у тебя, понимаешь, спрашиваю: почему! У меня! В кабинете! Холодно! Как у снегурки! В…

– У пингвина, Ваше высокоблагородие. Всё‑таки у пингвина.

– Совсем охренел⁈

Я произвожу пару несложных трюков: в кабинете становится немного теплее, а вот орет Дормидонтыч не очень громко. То есть, он, конечно, сильно орет… но мне слышно не очень. На него мне воздействовать браслет не дает – а на давление в комнате ведь могу же!

Дормидонтыч громко сопит, смотрит на меня, как солдат на вошь. Решает, что хватит с него. Или с меня. Буркает:

– А ну, чаю дай!

Чайник у него в углу кабинета, аккурат за бюстом Дмитрия Иоанновича. Горячий.

– В чашку налей и сахару ложь побольше, – командует Дормидонтыч.

– Ложь во спасение, – откликаюсь я.

– Чего?

– Ложь во спасение – это неправильно, говорю. Правильно – «клади».

– Немцов, ять! Потрынди мне тут. Три ложки ложи, понял? С горкой.

Я выполняю его указания, начальник хватает чашку и начинает со вкусом сёрбать, погружая роскошные усы в чай.

– Ну, чего пришел? Говори.

– По двум вопросам.

Стараюсь держаться максимально корректно – мне важно, чтобы он меня услышал и согласился. Плохо вот, что Егор недавно уехал. Нужно было с ним вместе идти на прием.

– По двум, ишь… Излагай.

– Вопрос первый – так называемая «отрезочная».

– И что там стряслось?

– Ничего не стряслось, Фёдор Дормидонтович. Но стрясётся. Если этот притон не закрыть.

Поскольку начальство любит, чтобы ему сразу предлагали решения, я и предлагаю:

– Готов заняться этим вопросом. У меня уже доски отмеряны и профнастил: заколотим вход аккуратно, надежно. Красиво.

Смотрю в моргающие глаза Беломестных: тот не въехал. Надо пояснить:

– Подвал этот, кроме отрезков, никем не используется. Давайте его попросту закроем? Вы только добро мне дайте, Федор Дормидонтович.

– Хе! Много ты понимаешь!

Его высокоблагородие допивает остатки чая.

– Ты, Немцов, хоть и ученый, и маг к тому же, а в этом деле не разбираешься.

Кажется, его очередь пояснять.

– По‑твоему, Немцов, зачем нам система эта? Отличники, масса, отрезки? А?

Любопытно, что это второй вопрос, по которому я пришел. Отвечаю:

– Система эта, во‑первых, нужна для контроля. Чтобы было возможно и наказание, и поощрение: движение по шкале и вниз, и вверх.

– Кумёка, Немцов! А второе?

– Во‑вторых, Федор Дормидонтович, есть поговорка такая: хочешь что‑то проконтролировать – измерь. Ваше ведомство тут занимается исправлением  воспитанников, – сбиваюсь на миг, – воспитанников и нас, взрослых. Так вот. Чтобы контролировать  исправление, нужна шкала. В нашем случае – на браслете. Желтый, зеленый, красный. Ведь так?

– Молодец, соображаешь, доцент, – радуется Дормидонтыч. – И сказал хорошо как, а? «Хочешь проконтролировать – измерь…» Цицерон! Я теперь тоже так говорить буду! Ну‑ка, налей мне чаю еще!

Ей‑богу, не ожидал, что Беломестных знает Цицерона. А впрочем, может, я о нем чересчур плохо думаю? Подполковник всё‑таки! С жизненным опытом мужик…

– Только насчет отрезков ты не прав, – просвещает меня мужик с жизненным опытом. – Учет, контроль… Это еще не всё! Вот скажи мне, кто там у нас в отрезках?

– Ну как же. Бугров, Гортолчук, Разломова, Увалов…

– Вот! – перебивает меня Дормидонтыч, кидая четыре куска рафинада в чай. – Эльфы! Тонкие натуры!!! Думаешь, так случайно вышло? Э, нет!

Подняв толстый палец, важно встопорщив усы и уставившись на меня глубокомысленным взглядом, он изрекает:

– Со‑ци‑аль‑ная динамика! Понял, Немцов?

– Что это в данном случае значит?

– А то и значит! Что вот такие снежинки эльфийские скатываются на самый низ. И это, Немцов, хорошо!

– Почему? – спрашиваю я, уже зная ответ.

– Потому что, Макар Ильич, в таких условиях куда выше шанс стресс‑инициации! Каковые являются нашей третьей и главной целью! Вот так‑то!

Беломестных самодовольно сёрбает, я в досаде прикусываю губу. Как же я ненавижу этот подход! И всегда ведь сторонники выставляют его как некое тайное знание, верх практической философии. Мол, вы тут, конечно, можете рассуждать о гуманизме, но мы‑то знаем, как дела делаются…

Тоже мне, тайны арагонского двора. Впечатляет лишь тех несчастных юных магов, которые этот подход на себе испробовали. «Это что значит, вы меня специально мучили? – Добро пожаловать в реальную жизнь, сынок!» Ненавижу такое.

Делаю медленный вдох и выдох.

– Федор Дормидонтович. При всем уважении. Система не обязательно должна быть такой. Стресс может быть позитивным тоже. Помните, несколько лет назад в газетах писали – «феномен Пепеляева‑Гориновича»?

Беломестных хмыкает.

– Ну‑у! Что предлагаешь?

– По инициативе Егора Строганова в колонии вводятся элементы самоуправления. Я полагаю, это очень правильно.

Дормидонтыч при упоминании Егора морщится, но тут же напускает на себя деловой вид.

– Так. Продолжай.

– Я, Федор Дормидонтович, считаю: самоуправление важно распространить на самый главный аспект.

– Это на какой?

Развожу руками:

– Который мы только что обсуждали. Измерение своего исправления! Движения вверх или вниз. Понимаете?

Начальник глядит на меня с каменным лицом, поэтому торопливо поясняю:

– Воспитанники должны понимать, что это за шкала такая, иметь возможность обсудить это. А в идеале – сами  определять, кто из них в какой зоне.

…Беломестных начинает хохотать.

– Сами? Ты чего, Макар, им  предлагаешь решать, кто масса, а кто отрезок? Они тебе нарешают! А‑ха‑ха! Хо‑хо! Да ты блаженный, Макарушка!

– Так что же, – рявкаю я в ответ, – лучше, когда мы  их гнобим и уродуем, лишь бы ребята с отчаяния инициировались? Так, что ли⁈

Гляжу на него в упор.

Беломестных опрокидывает на китель остатки чая.

– А‑а, зараза!!! Пошел вон, Немцов! ВОН, Я СКАЗАЛ!

Перекрывая начальственный рык, в зимних сумерках за окном раздается вой. Нарастающий вой. С севера!

И тут же ему вторит другой. С запада, кажется. И с востока!

– Э… Это чего, Немцов⁈ – бормочет в недоумении Беломестных, перестав орать.

– Это Инцидент, Федор Дормидонтович, – отвечаю я. – Руны срабатывают. Если кто‑то сейчас за воротами – срочно внутрь! А вообще, можете не волноваться. Периметр тут профессионально устроен.

И добавляю, не удержавшись:

– В отличие от всего остального.

– Во‑о‑он пошел! – снова орет подполковник. – Потрынди мне тут! У меня Инцидент, а ты!!!

Пожав плечами, направляюсь к двери. Беломестных хватается за телефонную трубку, таращит глаза.

– Стой! Макар! Ты говоришь, мы тут под защитой?

– Как у Фродо за пазухой, Ваше высокоблагородие.

– Эт‑то хорошо… Но что с Тарой?

– А вот Таре я, Федор Дормидонтович, не позавидую.

Беломестных, так и не подняв трубку, опять кладет ее на рычаг. Трет переносицу. Глядит на меня растерянно.

– Ч‑черт… А ведь там Егор.