Глава 14

Мы вышли в довольно унылый на вид палисадник и сели на скамеечку у стены. Здесь было безветренно, поэтому относительно тепло. Мокрая земля лениво просыхала промеж изношенных булыжников, а по обочинам у тощих кустов уже поднималась пыль. Пахло сухой травой и приближающимся дождем. Ветер из-за угла пытался зашвырнуть в палисадник обрывки бумажек, окурки, прошлогоднюю листву, и прочую дрянь. Растения росли здесь крайне неохотно, небрежными пучками, и были похожи на неряшливо собранный и сопревший гербарий.

Пока дошли – на обувь налипло жирной, как сливочное масло, грязи. Устраиваясь, я поёрзала на неудобной лавочке, вытянула тяжелые за тряскую дорогу ноги, подставила лицо холодному солнцу и искоса взглянула на Римму Марковну. Та изменилась: равнодушный взгляд, множество мелких новых морщин на лице, из-под казенного платка неопрятной паклей выбивались волосы. Она зябко куталась в душегрейку и никак не могла согреться. Голова ее теперь постоянно тряслась.

– Римма Марковна, что случилось? Как вы сюда попали? – первый шок от встречи прошел и сейчас мне казалось, что она совсем не рада меня видеть.

– Не знаю, – пожала плечами она, отводя взгляд.

– Римма Марковна, я сейчас скажу Симе Васильевне, она главная у нас, и мы вас заберем домой.

– Я не поеду, – тихо прошелестела Римма Марковна.

– Почему? – от неожиданности растерялась и не могла найти слов.

– Буду жить здесь, – Римма Марковна внимательно разглядывала свои руки. Мне в глаза она старалась не смотреть.

– Но, Римма Марковна… – пока я пыталась найти подходящие слова, чтобы сформулировать, меня окликнули делать доклад.

– Римма Марковна, сейчас я должна бежать выступать, но это недолго! Вы подождите, мы поговорим, когда я закончу, – торопливо попросила я.

Римма Марковна промолчала, продолжая пристально рассматривать руки.

– Пожалуйста, дождитесь меня, – повторила я, убегая.

Смутно помню, как выступила. Вроде неплохо, мне даже хлопали.

Когда я, наконец, выскочила обратно в палисадник – Риммы Марковны там не было. Я долго бегала, искала ее, но тщетно. Заглянула даже в спальные корпуса, что в принципе запрещалось. Затем, наше время вышло, пришлось уезжать.

Ну, что сказать, неожиданно для самой себя расстроилась я ужасно. По сути в этом мире и времени Римма Марковна – единственный человек, который поддержал Лидочку просто так (Иван Аркадьевич не в счет, там другой, свой интерес), а вот она…

Видя меня в таком состоянии, Сима Васильевна попыталась успокоить:

– Лидия Степановна, не стоит так переживать, – взяв мои ладони в свои, она проникновенно заглянула мне в глаза. – Никуда ваша знакомая не денется.

– Это соседка…

– Пусть соседка. Здесь она накормлена, за ней неплохой уход квалифицированного медперсонала. Вам незачем переживать.

– Но она…

– Ничего страшного. На выходные приедете, проведаете ее. Вкусненького что-нибудь привезете. Старые женщины любят сладкое. Зефирчика ей купите там, конфеток.

– Выходные еще не скоро…

– Вот и прекрасно. Заодно и она успокоится.

– Да, но…

– Лидочка, – вздохнула Сима Васильевна и ее маленькое морщинистое личико на миг разгладилось, – в жизни, все, что ни происходит – к лучшему. Дайте время вашей соседке прийти в себя. Она старая женщина, вот так сразу все менять ей уже сложно.

Машина ворчливо громыхала, с плеском и бульканьем прыгала по вязким придорожным лужам, ломила по тягучей жиже, объезжая ухабы и рытвины, поднимая веер грязных тяжелых брызг, а я тупо смотрела, как ветер гонит стадо свинцовых облаков куда-то за горизонт, на все эти перелески, поля, деревеньки, и всё не могла успокоиться.

Я постараюсь сюда вернуться. И все выясню!

Почему она пропала? Как оказалась здесь? Почему никто ничего толком не знает? Почему она не идет на контакт? Нет ли здесь руки семейства Горшковых?

Вопросов слишком много.

А Римму Марковну отсюда я заберу однозначно.

Точка.

Гудок рычал, острыми иглами царапал барабанные перепонки. Густая человеческая лавина с шумом катилась к депо, концентрируясь многоголосым водоворотом у проходной. Вдобавок, на деревьях у конторы сидели какие-то придурошные птички и наперебой орали, соревнуясь, кто громче. Хотелось взять булыжник и со всей дури метнуть в это пернатое евровиденье. А еще лучше – жахнуть напалмом, причем не только по птичкам, но и по депо "Монорельс". Во всяком случае, любой шум сегодня я воспринимала крайне нетолерантно. С утра дико болела голова, а в глаза словно насыпали мелкозернистого песка с солью. Очевидно, у Лидочки случались мигрени, и теперь я по наследству вовсю "наслаждаюсь" затяжным приступом адской головной боли, до темноты в глазах. Соответственно и настроение у меня было категорически не очень.

В непроветриваемом кабинете было не продохнуть, пахло нехорошо и голова стала болеть сильнее. Я распахнула форточку, но этого оказалось мало. Тогда я открыла все окна, позволяя свежему потоку проникнуть в душное нутро кабинета и вытеснить спертый воздух.

Сегодня я должна была сводить всю штатку по депо с учетом новых вакансий и выбывших старых, поэтому сперва полагалось выполнить это в черновике, для чего нужно было склеить между собой несколько листов по ширине в длинную-предлинную "глисту", затем расчертить это все безобразие на одинаковые по размеру столбики. И только после этого можно было заполнять, но карандашом (чтобы, если что, подтереть помарку). В общем, работа предстояла нудная, дотошная, а терпения у меня сегодня было не очень: плюс мигрень, расстройство из-за Риммы Марковны – всё это усугубляло и так дурное настроение.

Поминая нехорошим словом технологии этого времени, я мечтала о простой табличке Exel. Вдобавок клей был силикатный, вонючий, быстросохнущий и склеивал, гад, больше пальцы, чем бумагу. Когда я начала чертить линию, на тех участках, где клей капнул, линия рисоваться не захотела, вильнула сильно вбок и пришлось отрезать этот лист и приклеивать новый, а потом расчерчивать все заново.

Это здорово-таки меня выбесило.

Я экспрессивно разразилась длинной полуматерной тирадой, попытавшись процитировать большой и малый петровский загиб, правда в собственной авторской интерпретации (чертей и ангелов заменила на орков и котиков, ну, и остальное все тоже мое).

И в этот момент, распахнулась дверь и в кабинет ввалилась благоухающая разнокалиберными дешевыми духами, шумная толпа: коллеги пришли веселые, со смехом. Я поперхнулась на слове "блудовместилище раскоряченное" и вовремя успела замолчать.

На меня внимание сперва не обратили, минуты две, пока раздевались и устраивались за столами, но вот потом…

– Девочки, что ж так дует! Кошмар! – воскликнула Фуфлыгина и бросилась закрывать окно.

– Товарищ Горшкова, вы не видите? Такой сквозняк по кабинету, а вы окно не закроете! – возмутилась Базелюк, пробегая мимо меня к другому окну и по дороге обдав крепким запахом застарелого пота и пропитавшими одежду ароматами жаренного лука.

– Да это же она сама все и пооткрывала! – аж подскочила Жердий. – Клавдия Тимофеевна, и мое заодно закрой, а то я не переобулась еще.

– Пусть Горшкова закрывает, раз устроила тут северный полюс! – рявкнула недовольная Фуфлыгина и вернулась на свое место.

Я молча, методично чертила линии, отмеряя линеечкой по четыре сантиметра.

– Горшкова, окно закрой, – не унималась Жердий.

Я улыбнулась и покачала головой:

– Хорошо, Галина Митрофановна. Сейчас вот закончу штатку и закрою.

Жердий аж побелела от такой моей наглости и заорала как резанная:

– Ну вы посмотрите, что творится!

– Галя, сама лучше закрой, – сказала Лактюшкина. – Ты же видишь, она издевается над нами.

Окинув меня ненавидящим взглядом, Жердий пошла закрывать окно, демонстративно в одной туфле.

Я продолжала методично чертить столбики. Что приятно, голова от всего этого болеть перестала.

– Лидия Степановна, – нависла надо мной Лактюшкина. – Извольте объяснить свое возмутительное поведение!

– В каком смысле "возмутительное поведение"? – равнодушно удивилась я и перелистнула расчерченную страничку.

– На каком основании вы распоряжаетесь в кабинете? – сузила неряшливо обведенные синим карандашом глаза Лактюшкина, – в моем кабинете!

– Но мы же одну работу делаем, товарищи, – дружелюбно сказала я, аккуратно подтерла стирательной резинкой неровную линию и перелистнула прошлую страничку обратно, чтобы внимательно сравнить ширину столбиков с образцом. – Все для блага страны, как диктуют нам наши обязательства перед рабочими и крестьянами СССР. Согласны, Феодосия Васильевна?

Судя по вздувшимся венам на лбу и побагровевшему лицу Лактюшкина имела иную точку зрения.

Тем временем я вытащила из упаковки еще два листа и принялась неторопливо намазывать кромку клеем.

– Горшкова! – взорвалась, наконец, Лактюшкина. – Я с тобой разговариваю или со стенкой?!

Я посмотрела на стенку, затем – на Лактюшкину и пожала плечами:

– Наверное, со мной.

– Она издевается, – выдохнула Репетун, наблюдая за этой сценой с радостным злорадством.

– Какая наглость! – всплеснула руками Жердий, а Безелюк что-то там зловеще поддакнула, но я не расслышала.

Пока Лактюшкина хватала ртом воздух, я окинула быстрым взглядом кабинет: бабоньки находились в разной степени возмущения. Лишь одна Максимова участия в дискуссии не принимала и молча наблюдала, внимательно ловя каждое слово и взгляд.

Все с тобой ясно, девушка. В принципе, именно на тебя я и думала.

Тем временем Лактюшкина пришла в себя и, осознавая, что первый раунд позиционно проигран, и авторитет перед коллективом вот-вот может пошатнуться, кинулась на второй заход, чтобы одержать реванш.

Ее взгляд остановился на моей одежде и (бинго!), она моментально сагрилась:

– Горшкова! Что это ты нацепила?! У нас в таком виде на работу не ходят!

Я осмотрела себя и изобразила удивление на лице (не зря же я сегодня так тщательно подбирала прикид).

– Вырядилась тут как проститутка! – завизжала Лактюшкина. – Марш переодеваться! Сейчас же!

Очевидно от расстройства за такую вот оценку моего внешнего вида, я слишком сильно нажала на карандаш и грифель сломался. Покачав головой, я принялась искать в столе точилку. Затем стала точить, стараясь, чтобы стружка и грифельная пыль не попали ни на одежду, ни на склеенные листы.

– Горшкова! – рявкнула Лактюшкина.

Каюсь, увлеклась и забыла, что она стоит над головой с видом кипящего чайника.

Я вздохнула и отрицательно покачала головой:

– У меня очень много работы, Феодосия Васильевна. Нужно сделать новую штатку на все депо. Ходить туда-сюда некогда. Кроме того, а чем вам джинсы не нравятся? Удобная повседневная одежда рабочего класса.

Бабоньки загудели, Лактюшкина процедила нечто нелицеприятное, фыркнула и демонстративно ушла на свое место.

Краем глаза я заметила, как Максимова тихонечко выскользнула за дверь.

А теперь ждем-с…

Минут через пятнадцать заглянула Аллочка и велела мне срочно зайти к Ивану Аркадьевичу.

Джекпот!

Я сбежала по истертым ступенькам в уже привычный полуподвальчик.

В кроссовках бегать – сплошное удовольствие. Апельсиновые лоферы я угробила, причем капитально (сначала в мазуте, затем, вчера – добила в деревенской грязи). Поэтому пришлось надевать кроссовки. И само собой – под джинсы. Хотя, зачем я вру сама себе? Джинсы я одела с целью протроллить баб-с.

А теперь в результате следую к Ивану Аркадьевичу на разборку.

В кабинете было накурено, хоть топор вешай. Обычно Иван Аркадьевич себе такого не позволял. Да и вид у хозяина кабинета был, мягко говоря, "не очень": синяки под красными, в прожилках глазами, изрядно мятый костюм.

– Заходи, – устало сказал он и поморщился.

Я скромно вошла.

– Ну что ты мнешься? – взорвался Иван Аркадьевич, выдрал из блокнота листок, скомкал его и швырнул в корзину, – садись, давай, рассказывай!

– Иван Аркадьевич, что случилось?

– Ты мне тут зубы не заговаривай! – вызверился он, – на тебя жалоба за жалобой! Мне делать нечего, только твои бабские кикозы решать! Уволю к чертовой матери!

Он еще минут пять ругался и обличал меня на чем свет стоит. Я уже знала эту черту его характера и терпеливо ждала, пока он выпустит пар.

Наконец, хозяин кабинета иссяк и замолчал, хмуро уставившись на меня.

– Иван Аркадьевич, что случилось? – повторила я.

– Не твоего ума дело! – опять начал закипать Иван Аркадьевич.

– А вы расскажите то, что можно, – посоветовала я. – Вдруг что помогу.

– Ты…? – обидно расхохотался Иван Аркадьевич и стукнул кулаком по столу. – Что ты там можешь помочь? Ты хоть бы свои дела порешала, сплошная головная боль от тебя! Только и слышу – Горшкова – то, Горшкова – сё…

– А всё-таки, – если надо, я умела быть настойчивой, как японский мастиф.

Иван Аркадьевич умолк и подозрительно уставился на меня.

Я тоже молчала и спокойно смотрела на него.

Мы еще пару секунд поиграли в гляделки. Наконец, Иван Аркадьевич вздохнул и как-то мгновенно ссутулился:

– Да пишут тут на меня, – хмуро начал он, доставая портсигар. – Конкретно копают. Из Москвы комиссия скоро приедет. Проверять будут. Чую, в этот раз не отбиться.

– А что именно будут проверять? – спросила я. – Мы же можем успеть подготовиться. Ну хоть частично. Вы скажите, что именно помогать надо? И как скоро приедет комиссия?

– Да что тут поможешь, – отмахнулся он и закурил, выпуская клубы дыма. – Там, столько всего… начиная от кучи документов, у нас просто эти бумажки никогда не велись. Кто же знал, что так будет? И заканчивая разными мероприятиями. Сроку – примерно полторы недели, если не меньше.

– Так, давайте конкретно, – сделала стойку я. – Какие мероприятия?

– Да хоть бы и такие, что международное взаимодействие у нас не ведется, – Иван Аркадьевич затянулся так, что от сигареты не осталось почти ничего. Столбик пепла упал на стол с бумагами, а микроскопический бычок он затушил в чашке с недопитым чаем, раздраженно подул на обожженные пальцы и продолжил, – понимаешь, у нас это никогда не велось. У нас объект. А им отчет надо! И плевать, откуда я это все возьму. Вот где я им за неделю найду иностранцев, согласую наверху, привезу сюда и проведу мероприятие?!!

– Это вообще не проблема, – спокойно сказала я и Иван Аркадьевич аж бросил прикуривать новую сигарету.

– Давай-ка в этом месте подробнее, – тихо произнес он, и я поёжилась. Хозяин кабинета умел давить.

– Я на днях была по делам в типографии, и директор говорил, что их международный корреспондент вернулся откуда-то из Латинской Америки вроде, точно не помню, где писал репортажи об апартеиде. Я еще тогда подумала, что было бы интересно, чтобы этот журналист выступил перед нашими рабочими депо и рассказал, как местные партизаны ведут освободительную войну с капиталистами и эксплуататорами. А то задолбали уже эти наши романтические заседания – то влюбленных порицаем, то к посевной готовимся.

– Хм, интересные у тебя знакомые, я посмотрю, – как бы про себя протянул Иван Аркадьевич. Он заметно оживился, лицо чуть порозовело.

– Дак, это же сосед мой, – отмахнулась я. – Меня Гиржева отправила в типографию объявление в газету давать, а там смотрю – сосед мой. Вот и перекинулись парой слов. Им, кстати, тоже просветительские мероприятия "с народом" нужны.

– Так, – сказал Иван Аркадьевич, крутя диск телефона, – и как ты говоришь, его зовут?

– Иван Трофимович.

Иван Аркадьевич очень быстро договорился с моим соседом. Мероприятие должно было произойти через два дня, и меня обоюдным согласием обе стороны решили сделать ответственным организатором.

Ну, а я что – я только "за".

– Что тебе еще? – видя, что я не ухожу, спросил Иван Аркадьевич, но уже не так хмуро.

– Документы, – напомнила я.

– Что документы? – не понял Иван Аркадьевич и брезгливо заглянул в грязную чайную чашку.

– Вам нужно восстанавливать какие-то документы, – подсказала я. – И я – именно тот человек, который умеет это делать быстро и качественно.

– Ты даже не представляешь, сколько там всего, – закручинился опять Иван Аркадьевич.

– Не имеет значения, – отмахнулась я. – Я сделаю все очень быстро. Если нужно ускорить процесс – давайте привлечем, к примеру, Аллочку или еще кого, пусть мне носят, складывают, в общем, делают всё, что я скажу. Мы все сделаем в срок.

– Да ты понимаешь, что, если эти курицы пронюхают, чем мы тут занимаемся… – почесал макушку озадаченный Иван Аркадьевич.

– Если дело секретное, мы можем работать по вечерам и на выходных, – ответила я.

– Хм… – задумался Иван Аркадьевич. – Ладно. Я сделаю пропуски. Чтобы вас впускали по вечерам. На две недели вполне хватит. Сегодня уже не успею, жаль, Бабанин уехал, вызвали наверх. А вот завтра начнем. Еще же Алю можно привлечь. Ну, Алевтину Никитишну.

– Прекрасно, – улыбнулась я. – Втроем мы быстрее справимся.

– Вчетвером. Ты чаю хочешь? – вдруг спросил повеселевший Иван Аркадьевич.

– Нет, – отказалась я (у меня еще с той, прошлой жизни, принцип – не пить с руководством чаи-кофеи, ибо чревато).

– А я страсть, как крепкого-крепкого чаю хочу, – сказал Иван Аркадьевич и устало потер виски. – Скажи Аллочке, пусть сделает мне чай с лимоном и покрепче. И три ложки сахару. А эту чашку пусть заберет.

– Я сама заберу, – улыбнулась я и прихватила грязную чашку. Я была довольна, что мне есть чем отблагодарить этого хорошего человека, который помог мне в трудную минуту. А готовить материалы для всяких комиссий я умею ювелирно. Знал бы Иван Аркадьевич, сколько таких комиссий, в том числе заказных, мне довелось отбить в той жизни и какого уровня они были.

Выходя из кабинета, я заметила, как Иван Аркадьевич уже улыбается, задумчиво уставившись в потолок.

Вот и замечательно.

Кстати. Про Лактюшкину и ее банду он так и не спросил…

В дамской комнате на нашем этаже было всего одно зеркало. Сполоснув чашку Ивана Аркадьевича, я решила заодно подправить прическу – волосы начали отрастать и уже чуть топорщились, приходилось постоянно поправлять. Есть такая неудобная длина, когда уже не коротко, но еще не длинно, а ложиться правильно волосы не хотят. Тем более у Лидочки волосы росли, как оказалось, перпендикулярно голове, и, если длина была вот такая, как сейчас, – приходилось на затылке и макушке приглаживать. Я намочила ладонь под струей воды и попыталась уложить непослушный ежик согласно законам гравитации.

За этим занятием меня и застала наша незаменимая общественница Зоя Смирнова. Небрежно кивнув, она вытащила коробочку с тушью, поплевала, повазюкала и принялась сосредоточенно намазывать ресницы щеточкой, высунув от усердия язык. Молча мы занимались каждая своими делами.

Вошла тетя Нина с чайником, мы отодвинулись, чтобы она набрала воды. Вода бежала медленной ленивой струечкой, и Зоя аж приплясывала от нетерпения. Когда тетя Нина ушла, Зоя не выдержала:

– Говорят, ты уже в личной трехкомнатной квартире живешь? – подчеркнуто равнодушно спросила она, бросив косой взгляд на мои новые джинсы.

Я молча пожала плечами, сражаясь с особо непослушным вихрем.

– Говорят, ты из-за этого с мужем развелась, – не унималась Зоя, вновь принявшись красить ресницы и параллельно отслеживая мою реакцию.

– Еще не развелась, – я положила расческу в сумочку. Застегивая молнию, дернула чуть сильнее и замочек разошелся. Черт, сумочку нужно новую покупать и срочно. – Мы в процессе…

– И повышать тебя будут… – опять завелась она, выразительно взглянув на чашку Ивана Аркадьевича.

– С чего ты взяла? – удивилась я.

– Ну, если ты все время бегаешь к Ивану Аркадьевичу, и тебя до сих пор не уволили – значит повышать скоро будут, – сообщила очевидную истину Зоя.

– Обязательно будут…, – блин, я даже подумать не могла, а Зоя все сложила, разложила и сделала выводы. И стопроцентно не только она.

– И чем же ты смогла так понравиться, а, Горшкова? – хищно сузила глаза Зоя.

– Да так, есть пару рабочих методов, – неопределенно ответила я.

– Ах, методов… – хохотнула Зоя, явно рассчитывая меня поддеть, – Так может ты и меня научишь?

– Хорошо, – кивнула я. – Научу. Только не в туалете же учить, правильно? Приходи завтра во второй половине дня, когда моих коллег не будет: у них подготовка мероприятия к Дню рождения Ленина, все уйдут, а я проведу тебе небольшой инструктаж.

– Шуточки у тебя, Горшкова, совсем не смешные! – рассердилась Зоя.

– А я и не шучу, – пожала плечами я и чуть подкрасила губы персиковым блеском, в такой круглой пластмассовой коробочке. – Ты сама чувствуешь, что давно переросла свою должность и вполне можешь взять новую высоту. В тебе есть потенциал, причем большой. Просто ты сейчас не знаешь, как его правильно использовать. Поэтому тебе нужен взгляд со стороны. Если хочешь – подскажу, посоветую, раз просишь. На то и существуют друзья.

– Друзья? – Зоя сбилась и помазала щеточкой по щеке. На щеке нарисовалась жирная черная комета из туши.

– Да, друзья, – кивнула я и вернула коробочку с блеском в карманчик сумочки. – Никогда не забуду, как ты пришла ко мне в кабинет с девочками, и сидела вытирала мне слезы-сопли, когда меня Горшков выгнал. Понимаешь? Когда мне было плохо – только ты подставила товарищеское плечо.

– Ааа… – Зоя покраснела, сконфузилась и принялась судорожно стирать краску с щеки.

– Поэтому знай – тебе я помогу всегда, – поставила точку в разговоре я, взяла чашку и вышла в коридор, оставив Зою в полном смятении чувств.

Конечно, я прекрасно понимала и понимаю ее тогдашнюю мотивацию, но что делать, мне чертовски нужны соратники. А вербовкой соратников Лидочка не занималась вообще. В результате у нее была всего одна подружка – Тоня. Да и то, Тоня дружила конкретно с глуповатой Лидочкой, а когда в Лидочку попала я, Тоне сразу стало неинтересно, и она отдалилась.

Уже пару дней я наблюдаю за Лактюшкиной и понимаю, что для своего времени она – прекрасный стратег, у которого многим стоит поучиться. Будучи довольно слабым специалистом, она сумела сгруппировать вокруг себя верных людей, которые за нее в огонь и в воду. Как говорится – короля делает свита. Поэтому и мне нужна своя личная подтанцовка. И Зоя будет отличным Санчо Пансой с замашками дон Кихота (в стиле "догнать и причинить добро").

Осталось только правильно все оформить.

Обеденный перерыв я решила провести с пользой и сбегать купить зефиру и конфет для Риммы Марковны, как и советовала мне Сима Васильевна. Просто возле нашего дома выбор в магазине был невелик, и я хотела заскочить в центральный гастроном, так как после работы в том отделе всегда очереди. А мне лень тратить на это время.

На улице весна стремительно превращалась в ранее лето. Всего день-два назад, было холодно, а сейчас опять резко потеплело, зелень легкомысленно поперла вверх, и хочется мороженного или холодной газировки.

А, кстати, это идея!

Я поискала глазами по сторонам и увидела бочку с квасом, примостившуюся прямо под старым тополем. С предвкушением облизнувшись, я направилась туда в надежде попить вкуснейшего в мире кваса. Я уже прямо чувствовала эти пощипывающие кисловатые пузырьки во рту, однако, подойдя ближе, поняла, что ошиблась: это была бочка с пивом. Пиво я, конечно, люблю, но на работе его лучше не пить – по запаху сразу можно спалиться.

Вздохнув, я расстроилась и уже собиралась возвращаться, когда увидела Петрова. Вместе с каким-то невнятным мужичком он допивал второй пузатый бокал и что-то экспрессивно тому втемяшивал. Мужичок внимал, тактично кивая в особо важных местах (видимо за пиво платил Петров).

– Федя! – крикнула я. – Петров!

Мужичок среагировал первым и толкнул Петрова, указывая на меня. Федор заулыбался, вручил мужичку недопитый бокал и устремился ко мне:

– Лидка! Лидуха! – от него разило такой радостью пополам с пивным духом, что я заподозрила, что этот бокал у него явно не второй.

– Привет, Федя, – приветствовала я бывшего соседа. – А что это ты празднуешь?

– Да вот, прощаюсь я с товарищем, – вздохнул Петров со слезой в голосе.

– Федь, что случилось? – забеспокоилась я.

– Думаю на Севера податься, – пожаловался он. – Задолбали меня соседушки. Поеду, хоть рубль какой-никакой заработаю. Ты вот хитрая, Лидка, вернула себе жилплощадь, живешь теперь сама-хозяйка, никто тебе мозги не выносит. А я выгребаю за двоих.

– Так ты и не смог их победить, да, Федя? – грустно улыбнулась я.

– Да как их победить, если они подлые методы используют?! – возмутился Петров, сорвавшись почти на крик. – Да что говорить, ты же сама на своей шкуре все испытала!

– Тихо, не ори, – оглянулась я. – Слушай, Федь, я тебе сейчас такое расскажу – упадешь.

И я рассказала про Римму Марковну. Где она, в каком состоянии и как на меня отреагировала.

Петров минуты полторы смотрел в одну точку, что-то размышляя, а потом задал главный вопрос:

– Ну, положим, заберешь ты ее Лидка, а жить-то она где будет? Думаешь, если раз сеструху Горшка получилось выгнать, то и всегда так будет?

Встреча с Федей Петровым оставила в душе какого-то горькое послевкусие. Нет, я, конечно же, была рада, что он решил ехать в Заполярье. Да, там трудно, да не курорт, зато хоть так пить не будет. А там, чем черт не шутит, может и оженит его какая-то женщина. На Северах всегда женщин одиноких почему-то слишком много.

И что делать с Риммой Марковной? Действительно, в коммуналке ей будет намного хуже, чем в доме престарелых. Уж Горшковы и Грубякины постараются. Если уж Федю довели…

Вся витающая в таких вот мыслях, я вошла в кабинет.

– Явилась, – зло протянула Жердий.

Я не ответила, зато поискала глазами Максимову. Та сидела в своем углу и радостно крысилась. Встретившись со мной взглядом, она поняла, что я все поняла, и торопливо отвела взгляд.

– Лидия Степановна, – строго начала отчитывать меня Лактюшкина. – Так больше продолжаться не может. Вы постоянно конфликтуете, склочничаете, разлагаете рабочую атмосферу в коллективе…

Я молчала, наблюдая, что же будет дальше.

– Свою работу вы выполняете небрежно, – между тем продолжала распаляться Лактюшкина. – Вот Капитолина Сидоровна дала вам задание сделать штатное. Так вместо того, чтобы сидеть и быстро делать, вы где-то проходили полдня.

Я чуть улыбнулась.

– Еще и лыбится тут, – проворчала Базелюк. – Весело ей.

– Я к вам обращаюсь! – прошипела Лактюшкина.

– Обращаетесь? – переспросила я. – Вопроса я не услышала, Феодосия Васильевна. В чем ваши претензии ко мне? Сформулируйте. Только четко и конкретно.

Лактюшкина раскрыла рот что-то сказать, как в этот момент раскрылась дверь и заглянула тетя Нина:

– Горшкова, тебе просили передать с проходной, – она сунула мне сложенный вчетверо лист бумаги и отбыла.

– Горшкова! – завизжала Лактюшкина, и я машинально сунула листок в карман. – Вы себе что позволяете?! Я добьюсь того, чтобы вы здесь больше не работали! У меня хватит ресурсов!

– Феодосия Васильевна, – тихо сказала я и в кабинете наступила тишина. – А не думали ли Вы о том, что после того, как вы добьетесь, чтобы меня уволили, то всю ту работу, которую за вас делаю я, будете делать вы?

Было очень приятно смотреть на задыхающуюся Лактюшкину. Надеюсь, у нее инсульт.

Наконец-то, этот длинный-предлинный день закончился, и я вошла в квартиру. Моя крепость. Здесь было так тихо, спокойно. Уютно тикал будильник. Где-то за окном отдаленно слышались азартные крики детворы – за домом находился заросший куриной слепотой и спорышом пустырь, которое малышня превратила в футбольное поле.

Сбросив кроссовки и носки, я босиком прошлепала на кухню и поставила чайник на плиту. Есть вообще не хотелось, что-то я совсем замоталась за эти дни. Сейчас сделаю себе какао, чуток посижу в тишине и лягу пораньше спать.

Я сладко потянулась и зевнула. Расстегнула рубашку, начала стаскивать джинсы и вдруг обнаружила в кармане бумажку.

Черт, совсем забыла! Мне же еще днем принесли записку.

Осторожно развернула сложенный вчетверо листок. Буквы запрыгали перед глазами:

"Нужно срочно встретиться. Жду завтра в 11.20 у меня в кабинете. Л.Ю."