Глава 19
— Что вы делаете в 9 часов вечера?
— В 9 часов вечера я… свободен.
— Тогда встретимся в кровати!
Лиза
Я никак не могу отделаться от ощущения, что с переезда в Краснодар моя жизнь летит, как лавина с горы. Стремительно наращивая скорость, а я ничего не могу ей противопоставить и лишь несусь в потоке таких же лишенных воли снежинок. Я не управляю событиями, иду на поводу у сиюминутных желаний и не думаю о том, что будет завтра. А еще чувствую себя настолько… свободной, что становится страшно.
— Ну ты даешь, Лиз! — у меня на кухне сидит внучка Зинаиды Петровны, болтает ногами и с громким причмокиванием прихлебывает какао. И разница в шесть лет между нами совершенно не останавливает ее от того, чтобы меня поучать: — сбежать от Волкова, чтобы ночевать одной в этой клетушке? Ты точно рехнулась! Ты фотку его последнюю в инсте видела? Он же крышесносный, обалденный и вообще отвал башки, во!
Аленка вскидывает большой палец вверх, а я не удерживаюсь и все-таки закатываю глаза. Потому что у этого разбудившего меня спозаранку стихийного бедствия комплексы и чувство такта отсутствуют как явление, и мне полчаса приходится выслушивать восторги в Сашкин адрес. Не то, чтобы я была сильно против, но признавать, что уехать от Волкова было глупостью, не хочется.
— Вась, а ты сессию-то зимнюю сдала? — девчонка на миг застывает и морщится то ли от такого фривольного сокращения ее фамилии, то ли от того, что я попала в яблочко.
— Неа, завалила, — она утаскивает которую по счету зефирину, пока я диву даюсь, куда эти все калории деваются, и равнодушно машет рукой: — академ взяла. Только бабуле не говори, я сама. Как на работу новую устроюсь.
— Тебя из студенческой библиотеки выперли, что ли? — Аленка высоко задирает подбородок, но я все равно обращаю внимание на слегка подрагивающие губы и обреченно развожу руками: — Вась, недели еще не прошло…
— Я сама ушла, — цедит Васильева сквозь плотно сжатые губы и почти моментально сдается под моим фирменным я-вижу-тебя-насквозь взглядом: — ну если насмешки одногрупников я легко могу терпеть, то ректор вряд ли простит, что я его единственного сынка стукнула по башке учебником по макроэкономике.
— Бьюсь об заклад, я бы поступила так же, — стираю с лица всезнающее выражение и подхожу к подруге сзади, мягко обнимая ее за плечи. Каждому нужна поддержка, даже если ты — ходячая катастрофа в джинсовом комбинезоне и успеваешь трижды накосячить еще до того, как встать. Особенно, если ты — ходячая катастрофа в джинсовом комбинезоне.
По пути в офис я завожу Аленку в торговый центр и обещаю в следующий раз обязательно составить ей компанию в охоте за новым платьем на распродаже. И даже соглашаюсь пойти в клуб, если мы не будем сильно напиваться и кадрить вон того хорошенького мальчика в сиреневом поло и подозрительно коротких штанах.
— Всем привет! — с не убиваемым жизнелюбием захожу в приемную и только шире улыбаюсь от чужого неудовольствия, расползающегося по коже. Ничто сегодня не сможет испортить мне настроение, особенно когда на губах все еще горят Сашкины поцелуи и мысли постоянно сворачивают не в ту сторону.
Оценив перспективы напортачить в самой простой задаче, я позволяю себе расслабиться и отложить все на завтра. Только делаю пару звонков — Филатову в салон и Аринке в Москву, и медленно вожу ручкой по листу, когда Волков своим появлением вышибает почву у меня из-под ног.
— Истомина, ты ведь никогда не была трусихой, правда? — как в замедленной съемке, связка ключей опускается на дно моей бездонной белой сумки с красными аляповатыми цветами на боку, и я не могу понять, чье сердце грохочет громче — мое или Сашкино.
— А ты всегда был самоубийцей, да, Волков? — посылаю скромно шепчущую что-то совесть и смотрю прямо в медово-карие глаза, нарочито медленно облизывая не накрашенные губы. Я могу обманывать кого угодно: отца, Алика, возможно, даже себя, но Саша точно знает, что я приеду к нему вечером и больше его не остановлю.
Рабочий настрой по-прежнему отсутствует, продуктивность еще с раннего утра помахала ручкой, а в «Кабриолете» прекрасно справляются и без моего участия. Клиентов пока не так много, но, благодаря сарафанному радио, их количество постепенно растет. Иван вот уже неделю скрывается от неугомонной Харли, вчера застолбившей наблюдательный пост в кафе напротив салона. Аринка традиционно разбирается со своим неблагополучным братом, опять свалившимся как снег на ее хорошенькую кудрявую голову. Вика собирается на неделю в теплые края вместе с Егором, сдувающим с нее пылинки. Ну а я спускаюсь в ресторанный дворик, чтобы хоть как-то скоротать тянущееся, словно жвачка, время.
Тепло приветствую горячо любимого рыжего официанта и соглашаюсь на шоколадный десерт, на который кошусь еще с прошлой недели. Спасибо папе за хороший обмен веществ и то, что сантиметры не слишком охотно откладываются на моей талии. Но, как следует, насладиться одиночеством и ароматным капучино с пенной шапкой я не успеваю, потому что ко мне за столик подсаживается Калугина.
— Можно? — на минуту мне даже становится интересно, уберет ли она свой обтянутый бордовыми брюками зад со стула, если я скажу «нельзя». Но я лишь философски пожимаю плечами и продолжаю пить кофе, не опускаясь до игр уровня песочницы.
Анжелика явно привыкла быть в центре внимание, и мое спокойное равнодушие ей явно в новинку. Поэтому она старательно поправляет накрученные пышные локоны, над которыми наверняка не один час потел ее личный стилист, и подолгу теребит платиновую подвеску, спускающуюся в граничащее с рамками приличия декольте.
— Мужчины всегда выбирают молодых, — она так торопится поделиться со мной этим знанием, что опирается на локти и перегибается через стол, едва не нарушая мое личное пространство: — и Волков не исключение.
И даже если ее слова слегка задевают, я никогда ей этого не покажу. Потому что Калугина из категории тех, кто за версту чует чужие слабости и умело ими пользуется. Эффектная ведь девчонка, скулы точеные, черты лица правильные, но до невозможного пустая. Все они такие сейчас, что ли?
— Поэтому ты три дня гналась за мной? Чтобы сказать, как я тебе безразлична? — хочется посоветовать этой фарфоровой барби посмотреть шедевры советского кинематографа (героиня использует цитату из фильма «Обыкновенное чудо», 1978 года — прим. автора), а еще — заткнуться и не лезть в жизни взрослых дядечек и тетенек.
Но я держусь, отчетливо осознавая, что меня просто-напросто хотят вывести на эмоции. Я размеренно доедаю десерт и медленно допиваю капучино, не слушая десяток аргументов в пользу молодых да ранних. Я даже согласно киваю и, оставив тысячную купюру на столе, удаляюсь в сторону лифта, подбадривая себя предвкушением вечера.
В приемной меня тоже ждет сюрприз: Митина впервые выглядит довольно и улыбается в моем присутствии. Что ж, может, и на ее улице перевернулся КамАЗ с печенюшками или незапланированным выходным от доброго босса? В полной тишине я забираю из кабинета сумку, на ходу застегиваю ее молнию, хоть вроде и помню, что закрывала перед уходом, и выкатываюсь на улицу. Выше подтягивая воротник серого легкого пальто и пряча от мелкой колючей мороси нос в мягкой ткани.
Спустя час я стою у входа на закрытую территорию недавно построенного жилого комплекса и глупо пялюсь на решетчатые металлические ворота. Засовываю озябшие пальцы в карманы и от всей души кляну себя за рассеянность — только меня могло угораздить меньше, чем за день посеять где-то чужие ключи. Сашин телефон не отвечает, и я почти уже решаю ехать домой, без лишних надежд набирая заветные цифры на домофоне. На удивление устройство мигает дружелюбным зеленым огнем, и калитка гостеприимно распахивается, пропуская меня внутрь.
Сегодня все почему-то иначе, чем в мой первый приезд сюда. Волнение расползается по всему телу, ладони стремительно немеют, и я без конца дергаю серебряный браслет на запястье, то и дело растягивая его пластины. Шаги по коридору отчего-то звучат особенно гулко, а уверенность тает по мере приближения к заветной квартире.
Я замираю, запутываясь пальцами в волосах, и делаю глубокий вдох, когда дверь открывается до моего звонка. И со свистом выдуваю воздух из легких, потому что на пороге стоит вовсе не Сашка.
— Елизавета Андреевна? — мне кажется, что от нарочито-вежливого Анжелиного голоса меня сейчас стошнит съеденным шоколадным десертом прямо на пол.
Калугина стоит в расстегнутой рубашке на голое тело, приторно улыбается, как будто встречает самого дорогого гостя, а я пытаюсь заново научиться дышать. Потому что ощущения сродни тем, когда получаешь под дых. Больно. Невыносимо больно.
— Я сейчас позову Александра Владимировича, — я прекрасно слышу доносящиеся из ванной звуки льющейся воды, а богатое воображение все дорисовывает за меня, подсовывая страстные картинки, полосующие по старым ранам изнутри. Становится мерзко.
Я отчаянно машу головой, понимая, что нужно как можно скорее отсюда выбираться. До никому не нужных объяснений, сцен из бразильской мыльной оперы и пока от моих гордости и чувства собственного достоинства что-то еще осталось.
— Не нужно, — бросаю уже через спину, поворачиваясь на негнущихся ногах и разве что не бегом направляясь к лифту.
Не помню, как спускаюсь вниз. И, как запрыгиваю в первое подвернувшееся такси, тоже не помню. В носу свербит, в глаза будто насыпали песка, но я успеваю набрать Ваньке до того, как начать топить салон несчастного автомобиля слезами.
— Если Волков будет звонить, меня нет. Уехала, улетела, умерла. У тебя все полномочия по салону: касса, ремонт, поставки. Ты меня понял, Филатов? — пару минут отделяет меня от полномасштабной истерики и я, всхлипнув, закусываю до крови нижнюю губу. Отрезвляет. Задаю последний, но очень важный для меня вопрос: — Справишься?