Глава 7

На брифинг я собираюсь как на войну. К черту брючный костюм, Сибил я раздражаю в любом виде, а соперничать с красивой женщиной, притворяясь блеклой, — заведомо проигрышный вариант. Мне сейчас нужно снискать расположение других менеджеров, а то в прошлый раз даже Коннор опасался выразить мне поддержку — так местная стерва в меня вцепилась.

Что ж, в агрессии и драматизме я Сибил точно не соперница. Придется бить на то, что действительно мое. Ухитрилась же я очаровать своими ангельскими замашками доктора Челси? И Боуи тоже. Ну, с ним сложнее, но он же мне симпатизирует в некотором роде, да? С кем-то мне не повезет, они так и будут бояться Сибил, но ведь есть и храбрые. А кого-то она просто достала. Ведь до того, как пришла я, были другие жертвы! Не верю, что Сибил могла сосуществовать с остальными в мире и гармонии, никого не умаляя.

Ангельский образ приходится продумывать до мелочей, чтобы не шокировать широкую общественность радикальной сменой амплуа, как это случилось на яхте. В смысле когда я довела доктора Челси до заиканий и вынуждена была выбросить жакет, на который он пролил вино.

Ровно в восемь сорок пять я как сама пунктуальность чинно сижу в конференц-зале, с облегчением осознавая, что сегодня до меня едва ли будет дело даже Сибил. Она выглядит так, будто не спала неделю. Коннор с Донахью — тоже. Я бы не удивилась, узнай, что причина черноты под их глазами не усталость, а драка.

— Я не поблагодарил тебя за тот звонок, — тихонько говорит мне Коннор, наклонившись ближе и толкая меня плечом.

— Было бы за что. Не помогло ведь, — отвечаю я, посылая в ответ грустную улыбку.

— Глупости. Не уверен, что кто-нибудь еще из менеджеров побежал бы к Эперхарту с телефоном наперевес и стал за меня заступаться. Большинство посчитало бы это за проявление слабости.

Улыбнувшись еще раз, я в жесте поддержки трогаю Коннора за локоть. Парень награждает меня ответным подмигиванием.

— Ну раз так, будешь расплачиваться.

Он фыркает, а я убираю руку и ловлю на себе раздраженный взгляд Эперхарта. Здорово!

— Утра всем. Начнем с хороших новостей. — Он говорит это так, что паршивое начальственное настроение ядом распространяется по помещению, натягивая всем присутствующим нервы. — Хадсон, отчитайтесь по Эмиратам.

С одной стороны, новости у меня и правда хорошие, с другой, мне приходится выйти на лобное место и докладывать о том, что сделано и что предстоит. А поскольку отчетного опыта у меня кот наплакал, придирок хватает. По поводу же ближайших работ меня… линчуют все присутствующие. Медленно, кроваво, пережевывая каждый кусочек оброненного мною слова. Одно хорошо: после этого я дохожу до своего стула, падаю на него и надеюсь, что за оставшееся до окончания брифинга время перестанут дрожать коленки.

А Эперхарт говорит:

— Все, детки мои бесталанные. Хорошие новости закончились. Папа вернулся и жаждет вашей порки. Прошу спустить штаны и лицом к стене по очереди.

И… тишина. На этот раз Сибил отчитываться не спешит. Я обвожу удивленным взглядом как один серо-зеленых менеджеров и задаюсь вопросом: что тут было, пока мы любовались на Дубай с высоты «Бурдж-Халифы»?

— Вы надо мной издеваетесь? — с затаенным бешенством мягко спрашивает Эперхарт. — Прошлый мой отъезд закончился лишними билетами на самолет, упущенными выходными днями и отсутствием экспертов на важных переговорах. Я несказанно удивлен, что последние вообще состоялись! Этот мой отъезд закончился астрономическими счетами за международные телефонные переговоры, попыткой Финли Брайта нелегально транспортировать материалы из Мексики, кражей друг у друга ценного оборудования и… дракой. Дракой! Удивлен, что вы напильником не вскрыли полицейский участок с целью вызволить оттуда наши родные и оплаченные материалы. И то проку было бы больше. А если серьезно, как вышло, что ни одному из вас не пришло в голову насесть на директора по юридическим вопросам?

— Мы пытались, но он перенаправил обращение штатным юристам… — осторожно начинает парень, которого я очень плохо знаю.

— Вы совсем с ума все посходили?! — окончательно срывается Эперхарт. Таким я его видела всего один раз: когда он увольнял Гонзалеса. — Под угрозой все контракты, а контракты — тот единственный ресурс, благодаря которому существуем все мы, включая ленивую задницу Гилберга! — Мне приходится поднапрячься, чтобы вспомнить одутловатого директора по юридическим вопросам, с масляными глазками, скользящими по фигуре Сибил туда-сюда. То был единственный раз, когда я его вообще видела. — Моя работа — заставлять работать вас. Ваша работа — заставлять работать все остальное. Почему вашу работу делаю я?! Почему общение с юристами и закупщиками вы свалили на Фокса, который сейчас должен работать только в одном направлении: на выбивание нам отсрочки по контракту стоимостью больше миллиона долларов?! Ждете, что он все сделает один? И на кой черт тебе, Сибил, понадобилась полная группа ученых на эксперименте по отложенному контракту, учитывая, что в приоритете Донахью и его Оксфорд?

Кажется, никто даже не дышит, а если вдруг, то обрушит на себя весь начальственный гнев.

— Я против дружбы менеджеров, это факт. Иначе они так и будут носиться по отелям в банных халатах, теряя на лестницах тапки, дабы принести мне собственные телефоны со звонками от друзей. — Я краснею, а народ тщетно пытается прятать улыбки, представляя эту красочную картинку. — Но в SOS-ситуациях даже это лучше, чем бойня, которую вы тут устроили. Донахью, ты у нас нынче чемпион, так давай тебя первым и выпорем! Пошел.

К моему удивлению, Эперхарт действительно делает жест, напоминающий шлепок ладони по воздуху. Мужчина маленького роста примерно возраста босса понуро плетется туда, где еще недавно чихвостили меня. И буквально через пару минут я застываю с открытым ртом, осознавая, по какой такой причине наш CEO в ярости на самом деле.

Менеджеры подрались. И это не метафора, как я подумала изначально.

Оказывается, новость о том, что в приоритете контракт Донахью, застала блистательных руководителей проектов в кафетерии — помещении большом, наполненном опасными предметами и гулким эхом. Сибил ожидаемо закатила Фоксу скандал по поводу оборванного телефонного разговора, тот пригрозил ей смирительной рубашкой, Донахью подлил масла в огонь своим самодовольством, а кто-то неизвестный, но явно не безучастный тоже подлил… кофе на кафельный пол. Сибил принялась угрожать нашему чемпиону, тот отступил, поскользнулся, схватился за близстоящий столик… и через десять минут двух личных помощниц Эперхарта увезли на скорой, потому что в нашем кафетерии суп том-ям разогревают на совесть. И во всем этом беспределе Донахью пришлось признаваться боссу. Вслух! Прилюдно, как школьнику!

Я так жалею, что нельзя расспросить Элейн прямо здесь и сейчас о том, как это было. Она же лучше всех умеет в красках живописать офисные драмы. Поймав мой взгляд, она многообещающе кивает, намекая, что уловила мой невысказанный вопрос и ей есть что добавить.

Донахью тем временем защищать честь своей перепачканной чьим-то американо пятой точки даже не пытается. Он делает совершенно правильный упор на профессионализм. По контракту за время отсутствия босса было сделано то-то и то-то. Эперхарт хмыкает, разгадав его тактику, и мягко заявляет:

— Донахью, ты осознаешь, что единственный во всей честной компании оказался в безопасности? Тебе нужно жилы порвать, чтобы быстро отстреляться, все отправить и помочь разобраться попавшим в переделку, а не стравливать их друг с другом. Внимание всем менеджерам, вводится военное положение: теперь не каждый за себя, вы все запчасти в механизме под названием «Айслекс», и этот механизм под большой угрозой. Хотите остаться — выкладывайтесь на максимум. Приспосабливайтесь к временной новой политике. Это. Касается. Всех.

Говорит это, а взгляд переводит с меня на Элейн и обратно, будто намекая, что первыми полетят именно наши головы. Эх и жуть!

— У меня до сих пор после брифинга руки трясутся, — жалуется Элейн, но стаканчик с кофе доносит до рта, не проливая ни капельки. Смешная она все же. Впрочем, ей правда хорошо досталось от Эперхарта. — Ты бы это видела! Сибил вся такая в красном платье с обтянутой задницей, в ухе гарнитура. Коннор со страдальческим выражением лица тебя набирает. А потом крик умирающего лебедя: «Райан!» — стерва чуть слезу не пустила. Все в ржач, — сбивчиво шепчет Элейн. Я знаю, что мы рискуем попасться менеджерам или боссу и быть подвергнутыми ужасам похлеще брифинга, но не обсудить драку Сибил и Донахью выше моих сил. — И Донахью такой: «Смотрю, босс экстра-баллами за постель-то не расплачивается. Особенно после того, как на яхте отодрал свою бывшую». И тут Коннор такой: «В приоритете Оксфорд». Что тут началось, Вэл, я сто раз пожалела, что тебя там не было. Сибил набрала воздуха в легкие так, что чуть грудь из декольте не вывалилась, да как зарычит на всю столовую — и прямым курсом на Донахью. Он аж из-за стола вскочил, попятился. Коннор обалдел, попытался вмешаться и разнять их, но Сибил как ткнет своим километровым когтищем в грудь «Оксфорду». Тот отпрыгнул, поскользнулся, взвизгнул как девчонка и полетел назад, зацепился руками за два столика сразу. Парнишке повезло среагировать, а вот красоткам в коротких юбках — нет. У них реально тарелки во все стороны полетели, и этот злосчастный суп прямо на коленки. До сих пор девки в брюках ходят — ожоги сводят.

— Может, Сибил всех покусала и заразила бешенством?

— Или Эперхарт покусал Сибил, а она уже всех остальных. Первоисточник не вполне ясен, но эти злюки точно друг друга кусали, — бурчит Элейн.

Мы фыркаем от смеха.

— А откуда Донахью знает, что Эперхарт был с Бриттани на яхте? — ступаю я на самую скользкую для себя почву. Вдруг кто-то видел, как я подсматривала?

— Э, подруга. Они же ночевали в одной каюте, а утром она сверкала свеженьким засосом.

Мы страдальчески повздыхали о необходимости вернуться к работе и разошлись. Подходя к своему месту, я вновь отмечаю, какой потрепанной выглядит Сибил. Им с Донахью досталось сильнее всех, но ничто не помешало королеве драмы задержаться в конференц-зале, после чего под глазами остались черные крошки осыпавшейся туши, а на губах обновилась помада. Сомневаюсь, что Сибил пользуется дешевой косметикой, которая по естественным причинам отслуживает уже к одиннадцати утра.

Так, это совсем не мое дело. Мое — связаться с Гаррисоном и доктором Челси, чтобы переслать данные эксперта Кайеда. Кстати, он мне что-то прислал по горячим следам, с этим тоже надо разобраться.

Я наклоняюсь к системному блоку, нажимаю кнопку и… тишина.

— Ты издеваешься? — мигом нахожу я виноватую по правую руку от себя.

— Ты издеваешься? — мигом нахожу я виноватую по правую руку от себя.

— Чего тебе надо, Хадсон? — лениво огрызается Сибил.

Опа, кто-то обсуждал меня с Эперхартом. Только босс зовет меня по фамилии.

— А кому еще надо ломать мой компьютер?

— Опомнись, у меня и без этой ерунды дел невпроворот. Да и зачем? Ты собственными силами так лажаешь, что споро движешься на выход. А вообще, оглядись, в этом кабинете тебя кое-как терпят только Фокс и твоя подружка-неудачница. Но даже им очень интересно, как это ты получила контракт, погуляв денек по кабинету Эперхарта в мятой юбке.

Секунду я вообще не понимаю, о чем речь, но потом сжимаю зубы до скрипа. Она говорит о моем платье, которое я, дабы залезть в «скафандр» для чистой комнаты, собрала гармошкой по ногам. И мне бы не поверить про друзей, но именно Сибил я в тот день не встречала. Кроме как во всем том же «скафандре», где юбку не разглядеть ну никак. Она же провозилась от рассвета до заката все на установке, готовясь к отправке Гонконга. А это значит… она не врет?

— Если потеряют, я ушла за IT, — огрызаюсь я громко, поднимаюсь и вылетаю из кабинета.

Никакой ковролин не способен приглушить похоронный стук моих каблуков в коридоре. Я захожу в лифт и, радуясь внезапному одиночеству, приваливаюсь к стене. Хлюпнув носом, заправляю выбившуюся из косы прядку волос за ухо. Глупо переживать из-за сплетен ребят, тут слишком токсичная атмосфера, чтобы совсем ей не поддаться. Они не виноваты, но это к делу не относится. Ситуация принимает серьезный оборот. Та же Сибил может запросто найти способ намекнуть моему жениху на неподобающие отношения. Нужно успеть сделать это раньше. Я ведь еще в Дубае об этом подумывала.

Клинт обещал вернуться завтра вечером. Как только это случится, я все ему расскажу. Про поцелуй, про провокации Эперхарта и вообще. Исповедь устрою. Вот. Нарушать контракт — так нарушать. У меня есть деньги, чтобы выплатить неустойку и досрочно его разорвать. Без денег плохо, но ради них жертвовать счастьем попросту глупо. Да, мне придется отвечать за последствия ошибок перед Клинтом, ничто не будет как прежде, но так правильно. Пусть катится этот райский остров с его райским владельцем и райским контрактом ко всем чертям!

Перед судьбоносным разговором с Клинтом я не могу сомкнуть глаз всю ночь. Верчусь так и эдак до утра, а в результате измученным видом могу составить конкуренцию Сибил и Коннору.

Пару раз со мной пытается поговорить Элейн, но я от нее отделываюсь внушительным списком заданий, которые перенеслись частично со вчерашнего дня, потому что мой компьютер никто не повреждал: у меня по неведомой причине сгорел блок питания, и Карл носился кругами по всему «Айслексу» в поисках другого. Нашел только к вечеру, ибо с комплектующими нынче напряг и никто не желает отдавать имеющееся.

Наверное, мне следовало бы извиниться перед Сибил, но после того, как она наговорила мне гадостей про друзей, я решила себя не заставлять. Извинения сквозь стиснутые зубы, да еще перед такой стервой? Обойдется. Ничто не заставит ее думать обо мне лучше, а ей и вовсе не надо, чтобы я думала лучше о ней. Все при своих, а компьютер работает. Что еще нужно?

Но только мне стоит подумать о том, что этот мой день — определенно один из последних в «Айслекс» — пройдет тихо и мирно, как телефон взрывается трелью и разъяренным голосом босса. Шагая к нему в кабинет, я перебираю в уме тысячу вариантов того, что могла сделать не так (на этот раз), но не нахожу ни единого достоверного.

— Что это? — рявкает Эперхарт, стоит мне переступить порог кабинета под наполненным триумфом взглядом Эннис.

Пусть радуется. Скоро она станет еще счастливее. И она, и Сибил. Наверняка ведь подумают, что выжили невинную овечку и как просто это было. А я… я сама себя выжила.

— Это мое письмо арабам, — отвечаю я очевидное.

— Точно, Хадсон. А теперь читайте вслух. — И проникновенно добавляет, заставляя меня напрячься всем телом: — С выражением!

Он встает из-за стола, уступая мне место в кресле, но не уходит, а нависает сверху. Ужасно неприятное ощущение.

— Дорогой господин Кайед, — начинаю я и кошусь на Эперхарта. Зачем я поддаюсь на его провокации? Ведь это все — лишь попытки поставить меня на место. И ни к чему они, раз я все равно решила уволиться. Босс делает жест рукой, веля продолжать. — Мы передали ваши пожелания в соответствующий отдел, но в связи с некоторыми обстоятельствами решение по срокам может быть скорректировано…

— Стоп! И что же это за обстоятельства такие, Хадсон? — с отчетливой угрозой спрашивает Эперхарт, ниже склоняясь надо мной. — Вы совсем не понимаете, как это работает, да? Чем хуже дела, тем больше приходится улыбаться! Кайед будет дураком, если не спросит у меня, что это там за загадочные такие делишки творятся в «Айслексе», что его двухмиллионный контракт вдруг сдвигается по срокам! Мне что, нанять штатного психолога, чтобы разжевывал менеджерам прописные истины?!

Он с силой ударяет по столу раскрытыми ладонями, заставляя подпрыгнуть не только ручку, степлер и разную мелочь, но и кипу документов, приготовленных на подпись.

Вот только сроки по контракту правда могут быть сдвинуты, потому что поставки материалов затруднены, а менеджер по проекту собрался сказать «Айслексу» «чао» и гордо свалить в закат. Виной всему этот самый Эперхарт с его намеками, поцелуями, жаркими соитиями с супермоделями, мерзкой подружкой и атмосферой всеобщей зависти-ревности, вынуждающей даже друзей распространять грязные сплетни друг о друге! Мое нежелание участвовать в этом балагане объяснимо. И что контракт сдвигается по срокам — тоже. Да тут каждый шаг анализируется, проверяется, опровергается и поддается всеобщему осуждению. Времени на работу едва остается. От супа — и то люди пострадали. И все из-за менеджеров! Из-за чертовых менеджеров, которых стравливает между собой босс.

Не выдержав ужасного напряжения, я вскакиваю на ноги и уже не понимаю, что оказываюсь к Эперхарту лицом к лицу.

— Хорошо, я согласна, что курс психологии по мне плачет, и что меня в мои двадцать три нельзя брать на нормальную работу, и что у меня проблемы с кучей вещей, что я контракт получила только из-за вас, что его нужно отдать другому менеджеру, что…

— Хадсон, вы на меня орете? — с неподдельным изумлением уточняет Эперхарт, будто это не очевидно.

— Конечно, я ору и не могу успокоить…

Он затыкает мне рот поцелуем.

Он затыкает мне рот поцелуем. Вот так просто. В тот момент, когда я все для себя окончательно решила. В тот момент, когда мне пристало каяться перед Клинтом за всего один поцелуй. Это просто невыносимая подстава. Как и то, что я хватаюсь за лацканы мужского пиджака, откидываю голову, подчиняясь танцу, который ведут чужие губы. Руки, которые обхватывали мое лицо, спускаются на талию, сминая блузку, прижимая меня ближе. Нет, вжимая. Иначе я бы не чувствовала натягивающую ткань брюк твердость.

Меня не должно это удивлять, но понимание врезается в меня с такой силой, что приходится оторваться в попытке вдохнуть. Вот только свобода длится недолго. Новый поцелуй еще глубже, острее. Язык врывается мне в рот снова и снова, как будто и не в поцелуе вовсе.

Мысль о том, насколько сильно хочет меня этот человек или даже хотел все это время, — худшее, что случилось со мной на острове за весь месяц. Потому что после нее от моих слабых попыток уговорить себя на прекращение этого безумия остается лишь белая пустота. Воли больше нет… не то чтобы у меня когда-то было ее много. А сейчас и вовсе будто целый месяц копился газ, который теперь получил свою искру и воспламенился, выжигая лишнее.

Так сладко, натянуто, больно. Как же больно. Сама не понимая, что делаю, я тихонько, несмело трусь о мужское тело, жалобно поскуливая, каждым движением и звуком умоляя о большем. Умоляя, видимо, не дать мне вспомнить о причинах, по которым все это ужасно неправильно и оставит меня уничтоженной всего через несколько минут.

Кажется, со мной не случалось никогда даже близко ничего подобного. Сейчас я бы позволила все и даже не попыталась воспротивиться, потому что я понятия не имею, что происходит и как остановить этот шквал безумных, тягуче-болезненных ощущений.

Когда мужская рука накрывает мою грудь под когда-то незаметно для меня расстегнутой блузкой, я изгибаюсь, а с губ слетает крик… и его глушат губы, чтобы тут же спуститься по шее неразрывной дорожкой поцелуев.

— Тише, — шепчут эти самые губы.

Я даже не уверена, что это короткое слово о моем вскрике. Наверное, он… Райан чувствует, насколько я потеряна и дезориентирована. В каком смятении.

— Не надо было тебя слушать, — с досадой и предвкушением одновременно говорит он.

— Райан, — повторяю я бездумно за своими мыслями и не узнаю собственный голос.

— Да, так, — отвечает он сипло.

И толкает меня прямо к шкафу. Лицом к нему. Что? Нет, только не это, только не так! Если уж мне на роду написано изменить Клинту, а видимо, написано, ибо сопротивлялась я яростно, стойко и удивительно тщетно, то пусть уж хотя бы будет незабываемо. Господи, о чем я думаю? Пусть будет неприятно, пусть я никогда не захочу это повторить. А еще лучше — не допустить. Я пытаюсь что-то сказать, но с губ срывается странное мычание, потому что Райан тянет вверх мою юбку, и слабый порыв внезапного благоразумия испаряется. А еще щеки заливает румянцем понимания, что сейчас этот чужой человек увидит на мне чулки. То самое максимально эротичное, что вообще есть в женском гардеробе. Да, вовремя я смутилась.

— Нет, — вспоминаю снова, он застывает столбом. Что? Почему? — Только не так.

Смешок, теплые пальцы касаются бедер над резинкой чулок, я изгибаюсь от этого прикосновения, выгибаюсь навстречу. Я дрожу так, что едва могу стоять, но все еще злюсь из-за этой ненавистной позы. Почему он не развернул меня? Почему не как с Бриттани, на столе? Но, кажется, уже все решено, потому что белье отодвинуто в сторону.

Я пытаюсь развернуться сама, но вместо этого — толчок — и я буквально распластана по прохладному дереву, а сзади прижата горячим мужским телом. Не знаю, что в этом такого, но по коже бегут мурашки. К оголенным ягодицам прижимается рука, расстегивающая брюки, раскатывающая по длине защиту. Ухо опаляет жаркое дыхание. Я наполовину чувствую, наполовину представляю, и это едва ли не лучше, чем видеть. Не могу поверить, что это действительно происходит со мной.

Когда моей обнаженной кожи касается нечто горячее, я вздрагиваю всем телом.

— Пожалуйста, дай мне развернуться, — шепчу я отчаянно. Потому что слабовольная, потому что я хочу, чтобы было хорошо, а не как обычно. — Я не люблю так… сзади.

— Дурочка, — отвечает он насмешливо. И мне внезапно хочется укусить его больно, до крови. Но я вжата в шкаф, лицо его пусть и близко, но до губ не получается дотянуться. Чужой язык щекочет какое-то чувствительное место за ушком.

Райан кладет пальцы мне на живот, заставляя прогнуться, спускается ими ниже. Я начинаю дрожать еще сильнее от предвкушения, переступаю ногами, не в состоянии стоять спокойно от этого болезненного возбуждения. Смирилась, что все случится так, и просто жду того самого момента. Прежде чем войти в меня, Райан зажимает мне рот ладонью, и совсем не зря, потому что от внезапного острого чувства я вскрикиваю. Так же нельзя, так не бывает! Клинт никогда не делал это так быстро, грубо, на всю длину, потому что это больно. Это больно, но не сейчас. Сейчас — правильно. Просто изумительно.

Эперхарт ругается, зачем-то дергает меня назад и обхватывает ладонью грудь, забираясь под кружево бюстгальтера. Это тоже немного болезненно, как и последующие ласки, но еще — восхитительно. Толчок, я откидываю голову, закусываю губу, чтобы не закричать.

— Надо было отпустить Эннис. Или весь этаж, — философски подмечает Эперхарт, не переставая вколачиваться в мое тело.

Ради того, чтобы послушать мои стоны? Я с трудом сглатываю ком в горле. Пожалуй, было бы удобнее. Но непонятно одно: как у Райана хватает сил на связные мысли? Мне так хорошо, что плохо. Вот почему? В чем разница?

— Еще, — вырывается из меня эта странная мольба. — Еще, Райан.

«Еще» длится недолго. Ни стыд, ни чувство вины, пробивающиеся сквозь плотный белый туман, не помогают. Сладкое напряжение нарастает неумолимо и неотвратимо, я никак этому не помогала, даже чуточку сопротивлялась. Потому что мне ведь так не нравится, а тем более не должно нравиться с ним. Не знаю, как именно Райан чувствует момент, но он обхватывает мой подбородок, вкладывает в рот палец. И я с силой впиваюсь в него зубами, чтобы не закричать от удовольствия. Оно накатывает несколькими мощными волнами, с каждой из них унося мои силы. Но паузы между толчками так и нет, и у меня на глазах сжимается в кулак лежащая на деревянной створке ладонь Райана. Набухшие вены на его руке — зрелище, которое дарит мне иное, особенное удовольствие. В такт нескольким протяжным толчкам Райан прижимается к моей шее взмокшим лбом… и наконец замирает.

Остается только сбитое дыхание, тяжелый запах страсти и накатывающее понимание содеянного. Я осторожно отталкиваю мужчину и медленно, вдоль шкафа оседаю на пол.

Я не знаю, как выйти из этого кабинета. Если бы не близкое присутствие Эперхарта, я бы просидела на этом самом месте и ночь, и год. Я не спаслась.

— Эннис, — слышу я будто издалека. — Боуи вернулся с полигона?

— Он передал, что пойдет сразу на ланч, чтобы не подниматься дважды, — ответ по громкой связи.

— Иди тоже. В половине второго вместе ко мне зайдете за новым списком текущих дел.

Не знаю, что именно собирается сказать босс обитателям своей приемной, но сейчас он точно освобождает мне путь. У меня есть минимум полчаса, чтобы собраться и уйти. Намек прозрачен.

Застегивая пуговицы на рубашке, я пытаюсь собрать воедино мысли и разбитую на осколки себя. Как я дошла до измены человеку, который прошел со мной самые тяжелые моменты жизни? Которого люблю… А люблю ли? Если да, то почему я, растрепанная и прячущая глаза, сижу в кабинете Эперхарта, пытаясь сделать так, чтобы, когда я отсюда выйду, никто ничего не понял. Что же мне теперь делать?

— Валери, — слышу я негромкое обращение.

Мрачно глянув через плечо, я ловлю в фокус зрелище уже полностью собравшегося Эперхарта. Он хмурится, совсем не похож на человека, который целовал меня минуту назад.

— Я надеюсь, вам не нужно напоминать, что согласно контракту вы не можете рассказать жениху ни о чем, что происходит в этих стенах?

— Что?! — Я вскакиваю на ноги, пошатнувшись и напрочь забывая о расстегнутых пуговицах блузки. Руки так дрожали, что справиться с ними у меня не вышло. — Но это не имеет никакого отношения к работе! Это — личное!

— И абсолютно неважно, потому что в вашем контракте об этом нет ни слова. Лишь то, что вы не имеете права выносить то, что происходит здесь, за пределы рабочего коллектива. То есть вы можете пойти и рассказать всему “Айслексу”, но не своему жениху.

Мне хочется вцепиться в волосы и кричать-кричать-кричать, но это ничего не изменит. Потому что даже отмотай я время назад, ничего бы не поменялось. Потому что это падение было неизбежным. А месяц ожидания сделал запретное только слаще.

Что делать? Я же собиралась все рассказать Клинту, нарушить контракт и уехать. Неустойка? Да, она бы ударила по моему бюджету, но я была готова отдать эти деньги ради сохранения отношений. Но о какой сохранности говорить, если имела место измена? Не просто поцелуй, хотя он уже заставил меня всерьез задуматься, стоит ли сообщать такое, а… все. Глупо обвинять Эперхарта, давайте честно, я извелась от мысли о возможной близости с этим человеком. И все даже хуже! Признайся я в измене, и Клинту достаточно будет проанализировать мое поведение на яхте, чтобы понять: мое нежелание ласк жениха связано исключительно с Райаном. Райаном. Нет, даже в мыслях я его больше так не назову!

Черт, да что ж такое, соберись, подумай, что делать. А главное, уйди из этого кабинета, Валери, это точно неподходящее место для размышлений о твоем будущем!

Мне удается застегнуть пуговицы на блузке и почти не думать о том, наблюдает ли за мной при этом Эперхарт. Но, разглаживая по ногам помятую юбку, я все же вскидываю голову. Да, смотрит. Он не имеет права на меня смотреть! Особенно после того, как велел возвращаться к Клинту и делать вид, что ничего не случилось. Как вообще можно быть таким жестоким?!

— Это для вашей же безопасности. Или хотите пересказывать о том, что здесь случилось, Веласко и суду присяжных?

Я бледнею и мотаю головой. Он не читает мысли, но и правда, о чем мне еще думать? Откашлявшись, я перевожу тему, но только для того, чтобы перестать говорить о случившемся, обо мне и о Клинте.

— Что мне делать с Кайедом, сэр?

— Сам разберусь. Идите.

В приемную я выхожу уверенная, что сейчас из-за угла на меня прыгнет Сибил с ужасающе длинным красным ногтем. Или Эннис, готовящаяся хлопнуть папкой по голове. Или за столом обнаружится Боуи с выразительным осуждающим взглядом. Но там пусто. И на начальственном этаже пусто. И даже в уборных. Сложно говорить о везении, но дно пока не пробито. И все же…

Что я наделала?