Глава 8

Клинт соскучился. Я едва переступаю порог дома, как его губы находят мои и прижимаются в поцелуе, от которого у меня холодеют даже пальцы ног. Сердце заходится в страхе, первая реакция — оттолкнуть, зарыдать, во всем сознаться. Даже в том, как в средней школе засматривалась на парня своей подружки. Только бы этот замечательный человек больше не трогал такую грязную меня. Чтобы расхотел на мне жениться, чтобы…

— Прости, я тебя смутил, — хмыкает Клинт, неправильно истолковав мою реакцию.

Я глубокомысленно молчу, боясь открыть рот и исторгнуть из себя поток бессвязной речи, смыслом которой будет «я тебя предала».

— Я привез тебе нашего любимого вина, заказал еду из ресторана. Посидим?

— Да, конечно. Я тоже очень соскучилась.

Голос деревянный, реакции все неправильные. Нужно сказать что-то еще, кроме того, что скучала, вот только я даже не скучала. В смысле скучала, но не по Клинту, а по чувству безопасности, которое уже давно не испытываю рядом с ним, но за которое хваталась все последние недели. Оно исчезло из моей жизни бесследно? Думаю, после сегодняшнего — да.

— Ты сильно устала, — снова неверно трактует мою заторможенность любимый. — Пойдем.

Клинт. Человек, который любит меня, знает мои вкусы, интересы, который очень поддерживал меня в последние месяцы жизни мамы, помогал мне справиться с ее утратой… У него в детстве была собака, о которой он заботился исключительно собственными силами. Так родители учили Клинта ответственности. Его родители славные люди, я с ними знакома, они всячески поддерживают наши отношения и ждут приглашения на свадьбу. У Клинта множество друзей, он никогда не забывает их дни рождения и названия любимых бейсбольных команд. Обо мне он знает практически все. Что я терпеть не могу автоплатежи, но регулярно забываю продлевать подписки на следующий месяц. Что на каждой машине, даже собственной, теряюсь, с какой стороны бензобак. Что люблю светлое нефильтрованное пиво. Что боюсь медуз. Что когда у меня ПМС, проще всего оставить меня в покое с ведерком мороженого и ноутбуком, мягко и ненавязчиво напоминая, почему человеку требуется иногда выходить из дома. Связывающих нас вещей миллионы, миллиарды. Расцепиться и стать двумя независимостями после четырех лет почти идеальных отношений кажется невозможным, но какой теперь у меня выбор?

Об Эперхарте я знаю лишь красочные истории о причинах создания и местоположения «Айслекс», о его ненависти к холоду и клички собак. Все. Он обо мне знает, наверное, чуть больше, но почти все из безэмоционального, пестрящего фактами досье.

Скажите на милость, почему тогда я не хочу, чтобы меня обнимал Клинт, но не могу оттолкнуть Эперхарта? Неужели мы попросту слишком затянули со свадьбой? Доказано ведь, что через три-четыре года происходит привыкание к естественным феромонам партнера и желание исчезает безвозвратно. Неужели и природа махнула на нас рукой как на нерешительных бестолочей, которым не положено потомство?

— Мы сегодня кое-что отмечаем… — говорит Клинт, помогая мне переодеться, без стеснения и какого-либо подтекста.

И это именно в тот момент, когда я обдумываю, что же мне делать. Совесть кричит не затягивать, все рассказать как на духу, плюнув на неустойку, работу, друзей, разрушив все одним махом вместе с отношениями. Наверное, Клинту станет немного легче, если он будет видеть, как я с собой жестока… Но как испортить день, когда у него что-то сложилось?

Однако от предложения отметить успех именно сегодня мне хочется истерически захохотать и сползти на пол. Совсем как в кабинете Эперхарта. Я вздрагиваю всем телом и пытаюсь унять мурашки. На самом деле я удивлена, что вообще способна стоять и разговаривать с Клинтом. Думала, едва его увидев, развалюсь на кучу несвязных обломков или выдам сто неадекватных реакций за минуту. Начну, скажем, плакать, затем смеяться, затем лепетать, оправдываться, детально рассказывать о Дубае, а закончу сбивчивыми признаниями. Но нет, я слушаю Клинта, и это снимает с меня все подозрения. А ведь он должен подозревать! Как он до сих пор не понял, что все совсем плохо?

Кстати, я так себя и не осмотрела: вдруг на моем теле остались следы чужих пальцев? Вот будет умора. Почему не сказала? Так контракт ведь, и тот, кто оставил эти отпечатки, вовсе не желает, чтобы я от тебя уходила, он только попользовать взял на разок!

— Ммм, что ты сказал? — переспрашиваю, осознав, что Клинт стоит и ждет моей реакции.

— Я сказал, что в моей фирме появился первый сотрудник.

Тут я понимаю, что где-то и когда-то со своими переживаниями упустила момент, когда Клинт официально зарегистрировался как предприниматель и начал поиск людей. Я ужасная.

— Вау! Я тебя поздравляю. То есть вы начинаете брать заказы?

А вот это уже больше похоже на истеричное фонтанирование чем угодно, лишь бы не правдой. Сейчас… вот как рассказать сейчас?

— Ну, не так прям сразу, — немного оттаивает Клинт.

— Пойдем обедать, я дико голодна. Жду подробностей.

Я дико голодна, и это правда. По крайней мере, должна быть таковой, ведь вместо обеда я уничтожала следы распутства в туалете на начальственном этаже. И неплохо справилась: даже Сибил ничего не сказала, а уж она точно опытнее меня в этом вопросе. Кстати, о нравственном дне. Я занималась животным сексом с Эперхартом всего через несколько часов после того, как он в своей манере — не выходя из конференц-зала — поимел Сибил. Привет, Валери, ты теперь много нового и интересного о себе узнаешь!

Пока Клинт подробно рассказывает о своей поездке в Сиэтл, дико-голодная-я на манер жертвы анорексии режу и перекладываю на тарелке еду. Сначала вправо, потом влево, крошечный кусочек в рот. Повторить. Зато вина я выпила уже два бокала. И не заметила бы, если бы Клинт не удивился стремительно пустеющей бутылке.

Я сама не понимаю, когда именно ко мне пришло решение напиться, но даже если моего жениха это удивляет, то хотя бы объясняет странности моего поведения. И в итоге Клинт, непривычный к подобным чудачествам, предпочитает оставить меня в покое и пораньше пойти спать после тяжелой дороги. А я встаю, одеваюсь и зачем-то направляюсь на улицу.

Из головы вино выдувается преступно быстро, и пьяных приключений, на которые я подсознательно нарываюсь, не случается. Недолго постояв у заграждения береговой линии, прилипнув взглядом к сверкающей черноте океана, я уже разворачиваюсь, чтобы пойти поискать неприятностей в другом месте, как вдруг с удивлением натыкаюсь на еще одну любительницу ночных одиноких прогулок по побережью. Элейн.

— Валери?

Как мы с ней узнаем друг друга в практически идентичных невзрачных, далеких от привычных нарядах, остается загадкой. Я так вообще спрятала предательские рыжие волосы под капюшон своего худи.

— Привет, — отвечаю я неловко.

— Эм, ты гуляешь? Я тоже. Не хочешь пройтись?

Ей не по себе, и мне тоже. Элейн прекрасно понимает, что стало причиной моего отчуждения, потому что Сибил говорила о моей мятой юбке, не понижая голос. Но теперь-то это все уже неважно. Я решительно и гордо перекочевала в доблестный орден мятых юбок по собственной инициативе и с огромным удовольствием. Может, Элейн по-женски заприметила мой тщательно скрытый интерес к боссу и сделала выводы? Не потому ли она так сказала? Хотя… ведь не грубила, в лицо не обвиняла, а что Сибил услышала, так ведь она та еще ушастая крыса.

— Пойдем.

— Почему ты одна? Поругалась с Клинтом? — заводит разговор Элейн.

— Нет. Он только прилетел, уставший, лег спать, а мне захотелось проветриться.

Звучит как форменное вранье, но тем не менее является правдой. Иронично, да.

— Предлагаю найти ближайший бар и посидеть.

По-моему, Элейн не в восторге от этой идеи, но спугнуть откровенный разговор боится и потому соглашается. Так мы оказываемся в ненадежного вида полупустом заведении с барменом, которому я бы в жизни не отдала на хранение ключи от машины, будь они у меня с собой.

— Водку, — решительно сообщаю я татуированному громиле.

— Водку так водку, — пожимает плечами подруга.

— Ты хочешь поговорить о том, что сказала Сибил? — спрашиваю я напрямик. — Все в порядке, я не сержусь.

— Сердишься, — не соглашается Элейн. — Ты с тех пор ни разу не выпила со мной кофе и даже на обед сегодня не пришла.

Ах вот как ребята трактовали мое отсутствие. Ну, пусть лучше так.

— Сердилась. Но передумала. Ты же понимаешь, как это неприятно.

— Слушай. — Элейн разворачивается ко мне всем корпусом. — Одно и то же сказать можно вообще по-разному. Мы просто ржали с Коннором, как это обычно бывает. Немножко зло, наверное, но сказал он вот что: «Контракт или нет, а Эперхарт был бы дураком, если бы отказался от возможности помять Вэл юбку, потому что никто бы не отказался». Все. В жизни бы не подумала, что Сибил так все вывернет! Ты и красивая, и правильная девчонка, о таком сочетании парни могут только мечтать, потому что обычно это непересекающиеся понятия. Есть либо Сибил, либо я. Само собой, над тобой подтрунивают чаще, чем над другими. Тем более Коннор, который озвучивает вообще все, что приходит ему в голову.

— А я думала, подтрунивают, потому что я краснею.

— И потому что ты краснеешь, — соглашается Элейн.

Перед нами появляются две стопки, и подруга одним махом опустошает свою, вызывая одобрительный взгляд бармена. Я следую ее примеру, но так эффектно у меня, конечно же, не получается. Опыта не хватает: вот через пару месяцев в компании Боуи… Если эти пару месяцев я продержусь с такими событиями. Внезапно оказывается, что оторваться от ребят — отдельная проблема. Я к ним прикипела, несмотря на скабрезные шуточки о мятых юбках и прочем.

— Вэл, серьезно, никто из нас не думает, что ты могла ради контракта… Фу. — Да, фу. Другое дело не ради контракта, по велению души! О том, где располагается в таком случае душа, лучше не думать. — Нет, я отказываюсь говорить об этом. — И уже бармену: — Повтори.

Три шота спустя мы выходим из бара, покачиваясь. Отличное состояние, думать не получается. Все обиды прощены, и, тепло распрощавшись и расцеловавшись с Элейн, я двигаюсь в сторону дома. По добротной синусоиде.

Войдя в наши апартаменты, я первым делом полностью раздеваюсь. Юркнув в кровать, прижимаюсь к спине Клинта всем телом. Алкоголь здорово притупляет чувство гадливости от самой себя, позволяя мне осуществить задуманное. Я глажу знакомое тело, прижимаясь теснее. Наконец Клинт просыпается, оборачивается ко мне. Сонный, удивленный, возбужденный. Внутренне содрогнувшись, я отворачиваюсь, чтобы он не видел моего лица, чтобы не понял, насколько я пьяна.

Когда он берет меня по-моему — сзади — потому что я не могу показывать свое лицо ему сейчас, каждый толчок отчего-то причиняет мне боль. Но испытываю я лишь мрачное удовлетворение. Наказание мне положено. И Клинт теперь будет думать, что свежие отметины на моем теле мог оставить только он, Клинт.

Все. Это последний пункт моего плана. Дальше не представляю, что делать. Я оказалась в ситуации, когда нет правильного и неправильного поведения. Все — неправильно.

Я просыпаюсь с ужасным похмельем за сорок минут до начала рабочего дня. Ни о каком душе, завтраке или приличном внешнем виде и речи не идет. Первая попавшаяся в шкафу одежда, таблетка аспирина, вызов такси… и балетки. Голова трещит, глаза красные, воспаленные. Клинт искренне не понимает, как бутылка вина могла превратить красавицу в чудовище.

В фойе мне «везет» пересечься с Эперхартом, но именно пересечься. Я подхожу к лифтам, когда из того, в который зашел он, пулей выскакивают уже набившиеся люди. Прежде чем створки закрываются, оставляя босса наедине с CEO-положением, тот бросает на меня мрачный взгляд. Мой внешний вид не оставляет простора для воображения. Небрежность во всем облике так и кричит, что кое-кто расплатился за содеянное, приняв ударную дозу алкоголя.

Мне чертовски везет, что Сибил нынче не до моих душевных терзаний. Осчастливив меня парой злых фраз, она возвращается к общипыванию Донахью, периодически отгрызая по кусочку и от Коннора, чтобы не путался под ногами. По-моему, первый свое заслужил. Не потому, что обсуждал девичью личную жизнь, а потому что дурак, ведь так тупо провоцировать Сибил может только полный кретин. Но мне ли жаловаться.

Целых два дня, пока я нахожусь в полном неадеквате, ко мне вообще никто не приближается, даже телефон и имейл молчат. Правило ежедневного отчета о проделанной работе в шесть пятнадцать каждого дня не забыто, а бесстыдно попрано. Если у Эперхарта есть какие-то ко мне претензии, то пусть вызывает — я ему много что скажу! И про Эннис за стенкой тоже. Сколько ни приглядываюсь к ней, не могу понять, слышала ли. С тех пор как босс вызвал меня в кабинет и поимел, эта женщина полностью игнорирует мое присутствие в офисе. А до этого делала все, чтобы не подпустить к Эперхарту. По-моему, это значит, что она все слышала или догадалась, когда тот ее отослал на обед раньше времени. Похоже, дела плохи.

После блаженных дней, полных ленивого ничегонеделания, начинаются проблемы со сроками поставок для контракта Кайеда, вынуждающие меня болезненно выползти из своего анабиоза на свет. К счастью, решить их удается без участия босса ценой нескольких часов, проведенных в отделе снабжения, и одним вдумчивым разговором с Финли, который нынче в обнищавшем «Айслексе» чуть ли не самый влиятельный человек.

Если честно, в своем состоянии я бы гору передвинула в одиночку, лишь бы только к Эперхарту не приближаться. Не хочу его ни видеть, ни слышать. Не он виноват в моих бедах, но он не дает забыть, как бездарно и бессмысленно я уничтожила четыре года своей жизни. И ужасно злит.

Для него-то я — невнятный эпизод насыщенной личной жизни. И только. Небольшое отклонение от выбранного курса. Было бы круто уметь и мне с такой легкостью списывать свои ошибки в допустимую погрешность.

«Дорогой Клинт, я тут отдалась в кабинете собственному боссу, но ты не переживай, я даже члена его не видела. Не сравню с твоим». Фу! Неужели люди действительно так могут?

Только черная тень надвигающегося брифинга намекает, что пора в срочном порядке принимать какое-то решение. Пока все на паузе. Я обдумываю, обдумываю, обдумываю, но не понимаю, что сделать. Все рассказать — значит с большой долей вероятности потерять и Клинта, и друзей, и работу, и почти все накопления, и это сразу после маминой смерти — отличный такой способ наказать себя по полной программе за страшную, но единственную ошибку. Увы, я все еще что-то там крошечное в себе люблю и не могу так с собой поступить. И да, я надеюсь на волшебное прощение и возврат к прошлому. Я конченая эгоистка.

— Может быть, нам стоит воспользоваться советом твоих друзей и на выходных съездить в горы на велосипеде? — осторожно предлагает Клинт. — Они могли бы даже показать нам маршрут.

Я всю неделю была отстраненно-шелковой, и Клинта это явно напугало. Он несколько раз спрашивал, что он сделал не так, не сержусь ли я на него, а в ответ получал только ироничные смешки. Он сделал не так. Он! Ему даже в голову не приходило, что облажаться могла я.

Смешно вспоминать, но когда-то на заре наших отношений я дико злилась от того, что мы по всему Сиэтлу встречали его бывших подружек. У меня ни с кем до Клинта даже ничего серьезного не случалось. Одна неудачная школьная любовь, пара свиданий в институте. Затем — Клинт. Едва ли он догадается, что я вдруг очертя голову бросилась на босса прямо в кабинете, пока за стенкой сидела его секретарша.

— Хорошая мысль, — одобряю я.

После того, как я надулась на ребят, было неловко всем, кроме, может, ни в каких скандалах не замеченного непробиваемого Финли. Таким образом я собиралась убить двух зайцев: провести максимум времени с Клинтом и уменьшить дистанцию между мной и друзьями.

В отличие от любителей в лице меня, Клинта, Боуи и Элейн, Финли с Коннором прибывают в полноценной велосипедной экипировке. В наличии и шорты облегающие, и очки специальные. Модные — жуть. Я даже начинаю улыбаться.

— Салаги, — скалится Коннор. — Ни к чему не готовитесь как следует и еще удивляетесь, что вас мордой об стол на брифингах.

— Меня мордой об стол никто не возит, но это, — обводит ребят пальцем Боуи, — я в жизни не надену, даже если пригрозят.

Сам парень облачен в рубашку-поло и пляжные шорты, само собой, необычной расцветки. Волосы уложены даже сейчас. Наверное, потому, что такую замысловатую прическу не уложишь — получишь на голове черт-те что. Или потому, что Боуи просто неспособен выпасть из образа.

— Не переживай, Боуи, это нам скорее комплимент. Потому что то, что носишь ты, не наденет больше ни один мужик традиционной ориентации.

— А нам нравится, да, Вэл? — тут же оскорбляется за друга Элейн.

— Чем не доказательство? — легко парирует на этот раз Финли.

— Давайте двигать, — предлагаю я. — Если вы рассчитывали доехать до определенной точки, то сделайте поправку на двух инвалидов в лице нас с Клинтом.

— И меня в тот же штаб запишите, — поднимает руку Элейн.

— Никуда мы не рассчитывали, — успокаивает Финли. — На «фазенду» Эперхарта глянем — и можно куда угодно. Хоть дальше, хоть назад.

Мне мигом становится холодно и гадко. По голым ногам, в одних лишь коротеньких джинсовых шортах, бегут предательские мурашки. И нельзя, нельзя попросить изменить маршрут, ведь на то должна быть причина!

— Господи, мало вам Рэперхарта на неделе, так еще на выходных в гости собрались, — закатывает глаза Боуи, но послушно перекидывает ногу через седло.

— Какие гости? — бледнею я. — Если что, у него там два ужасных добермана, а я боюсь собак.

— Ты боишься собак? — удивляется Клинт.

— Собак Эперхарта — да.

Ответом становится понимающий дружный хохот. Рада, что им весело, лично мне — нет. Настроение испорчено, а от мысли, что придется крутить педали в гору, чтобы в очередной раз приблизиться к своему ночному кошмару, и вовсе хочется прикинуться мертвой.

— Ну давай, Валери, поднажми, эдак мы к вечеру доедем, — подтрунивает неожиданно разговорчивый Финли. Видно, такой досуг ему по душе куда больше более привычных нам баров.

— Я предупреждала. Хочешь сказать, не доедем? — спрашиваю я с плохо скрытой надеждой.

— Доедем. Просто за два часа вместо одного.

— Два часа в одну сторону? — ужасается Клинт. — Предупреждаю, что мы сюда еще ехали через полгорода. И да, мы инвалиды.

Финли отвечает неожиданно широкой улыбкой.

— Мы с Конном за сорок минут обычно доезжаем. А обратно, с горки — минут за двадцать пять, — «утешает» он нас.

— Ммм, а девушка Коннора почему не поехала? — спрашиваю я, старательно уводя тему в сторону от владений мужчины, с которым несколько дней назад изменила своему жениху. И к которому прокатиться домой — что аттракцион.

— Девушка Коннора, Вэл? Какой странный вопрос. Думал, уж ты должна была догадаться.

Я вскидываю брови, перевожу взгляд вперед и замечаю, как Коннор впереди нас держится рядом с Элейн. Болтает с ней, смеется. От недавней непривычной мрачности и следа не осталось.

— Он к Элейн с первых дней клинья подбивает, а она вся в своем контракте деловая-серьезная. Не знаю, что за подставную утку он притащил на яхту, но только для того, чтобы Эл приревновала. А ей хоть бы хны. Думал, девчонки замечают такие вещи.

— Есть девчонки, а есть — я, — вздыхаю.

Клинт хмыкает, будто бы довольный, что все люди как люди, а я — особенная. Не понимаю его радости. Не в ту ведь сторону особенная!

— Ну, может, ты еще повзрослеешь, — философски замечает Финли, и я теряю управление, чуть не съезжая с дороги. Еще один намек на мой возраст, и я начну принимать меры.

— Чувак, это ты зря, — цокает языком Клинт и начинает ржать.

Беседы глохнут минут через сорок, когда «инвалиды» начинают запыхаться-задыхаться и сосредотачиваются только на интенсивном кручении педалей в борьбе за жизнь и «фазенду» Эперхарта.

Физически более выносливые и совсем не щедрые мужчины позволяют нам с Элейн всего один привал, во время которого мы буквально падаем в траву. Мало того, что с непривычки ехать в гору непросто, так еще жара стоит неимоверная.

— Напомните, зачем я еду с вами к боссу? — спрашиваю я мрачно.

— Там красиво, вот увидишь, — лаконично сообщает Коннор.

— Да видела я уже! С вертолета, по возвращении из Эмиратов, — огрызаюсь. — Давайте без меня, а на обратном пути подберете?

— Ах на вертолете полетать успела, значит? А ну на велосипед! Я не летала, а одна страдать в гору отказываюсь.

Так и приходится доехать до места вместе со всеми. Несмотря на жару, когда мы останавливаемся прямо напротив ворот, руки становятся ледяными и влажными от пота. И об усталости помнится лишь потому, что гудящие ноги едва держат.

Снизу вверх «фазенда» босса выглядит еще более внушительно. На подъезде мы пересекли мостик через водопад, в котором собрались его мини-братья, омывающие дом Эперхарта со всех сторон. Сейчас мне более очевидно, что зелень на разных уровнях высажена искусственно, но еще искусно! Рассмотреть удается не так уж много, но я различаю систему бассейнов, баскетбольную площадку и беседку для уличных пикников. А затем замечаю крадущуюся среди тропических растений алую машину.

— Охренеть можно, — очень точно выражает Элейн общую мысль. — Живут же люди.

— Кто-то едет сюда. Давайте назад! — восклицаю я в панике.

— Думаешь обогнать? Не с твоими талантами, — ржет Коннор. — Да мы ничего незаконного не делаем. Думаешь, на острове есть хоть один человек, не полюбопытствовавший, что это тут такое? Некоторые, не будем показывать на Боуи пальцем, даже неоднократно побывали внутри.

— Плевать! Я не хочу встречаться с Эперхартом до понедельника! — восклицаю запальчиво.

Ребята недоуменно переглядываются.

— А это и не Рэперхарт, — хладнокровно подмечает Боуи и многозначительно: — Машина красная.

Час от часу не легче!

— А, ну то есть с хозяйкой красной машины вы встретиться не против?

На этот раз ерзать начинают все. Даже Клинт, который не в курсе происходящего, поддается атмосфере общего нервоза. А у меня все болит от понимания, что я-то, может, и терзаюсь, но Эперхарт как спал с последней сукой этого острова, так и спит. Ему все будто с гуся вода.

— Ну, давай рассуждать логически, — вздыхает Финли. — Обогнать мы ее не сможем, сеанса впрыскивания яда все равно не избежим, разве что ехать дальше наверх, но вы с Элейн скоро от усталости улетите в кювет, дай бог, чтобы не вниз с обрыва. Может, все же потерпим стерву? Ее яд из организма выводится в течение суток.

— Это ты ее видишь редко! У меня такая интоксикация, что скоро грохнусь под рабочий стол и начну дрыгаться в предсмертных конвульсиях.

В этот момент машина подкрадывается прямо к воротам, и створки начинают разъезжаться, а едва их миновав, ожидаемо останавливается рядом с нами.

— Не верю, она вылезает, — вздыхает Элейн.

Сибил с ее абсолютно прямыми, глянцево блестящими волосами движется в нашу сторону, кривя кроваво-красные губы в ядовитой улыбке. Этот момент мне еще долго будет сниться в кошмарах.

— Вот и моя любимая компашка неудачников «Айслекса». А что это вы здесь делаете, подсматриваете за жизнью тех, кому повезло больше, чем вам?

— Да, — отвечает за всех Коннор.

— Давай от нас подальше, а то заразишься. Неудачливостью, — подхватываю я участливо.

— Опа, а это кто? — Взгляд Сибил останавливается на Клинте.

Впрочем, учитывая, что мы с ним почти касаемся ногами, а о моей помолвке знает едва ли не весь офис, все более чем прозрачно.

— Ожидала от тебя меньшего, Валери Хадсон. Сибил, — представляется она, кокетливо стреляя глазами в моего — моего! — жениха. Ощущение, будто эта мегера одним взглядом может его запачкать.

— Клинт, — отвечает он суховато, но все же вежливо.

Я бы на его месте промолчала, но он толком не знает Сибил.

— А, впрочем. — Сибил обводит меня выразительным взглядом. — Без офисной мешковатой одежды, к которой ты так прикипела, ты очень даже ничего. Наверное, тебе просто не идет деловой стиль. В образе распутной дикарки ты куда органичнее.

Я молча скриплю зубами от злости, а она продолжает:

— Думаю, тебе следует разгуливать по офису в таком виде, а не в мятых юбках, чтобы уж точно не возникало всяких недоразумений с друзьями.

— Ради всего святого, заткнись ты уже, — закатывает глаза Элейн.

— Ах, как было приятно видеть раскол вашей приторной пятерки. А всего-то нужно, что намекнуть на офисные сплетни…

— Сибил, дорогая, — неожиданно слышу я свой сахарный голос и едва узнаю его. — Если ты сейчас же не сядешь в машину и не поедешь куда собиралась, то в понедельник я привяжу тебя к стулу и перескажу тебе все офисные сплетни о тебе. Судя по тому, что ты чуть не угробила нашего чемпиона за скромный намек на них, тебе о-очень понравится это мероприятие. Можем даже флешмоб устроить. Я-то человек новый, а вот Коннор знает побольше… И, ах, как живописует некоторые моменты офисной жизни Элейн, ммм… Нам будет приятно с тобой поделиться, обещаю.

— Доиграешься ты с огнем, Валери, — вдруг говорит Сибил на полном серьезе. Ее губы теперь плотно сжаты.

— До чего? До увольнения? Мне им грозят каждую неделю, — меланхолично пожимаю я плечами.

— Сама знаешь до чего.

Она разворачивается и уходит, садится за руль и трогает с места с присвистом. А я понимаю, что она угрожает неспроста. Неужели Эннис все-таки знает?

Пока ребята с неприкрытым наслаждением съезжают с горы, смеясь и повторяя, что всегда бы так, не крутя педали, а Клинт задается вопросом, что за бес вселился в его покладистую Валери, я пытаюсь понять значение слов чертовки Сибил и чем именно мне угрожали.

— Я думал, ваш босс спит с той моделью с яхты.

Я не отвечаю. У меня свое представление о том, с кем спит наш босс и с какой частотой.

— Хотя девушка красивая, хоть и злая, — пытается он сгладить неловкость, осознав, что выбрал неприятную тему.

— Она — не девушка! — огрызаюсь я.

Больше сказать нечего.

В понедельник, когда меня каким-то непостижимым чудом минует брифинг-порка и я только начинаю расслабляться, во время ланча у Элейн расширяются глаза, а Коннор застывает с открытым ртом, не донеся до него сэндвич. Обернуться я не успеваю и вскрикиваю, когда на столешницу с громким хлопком ложатся по обе стороны от моих плеч мужские ладони.

У меня останавливается дыхание. Это так похоже на… и это не случайно. Он напоминает о том, что было. Он… он…

— Возвращаем штатный режим, Хадсон. Ежедневный отчет у меня в кабинете в шесть пятнадцать вечера.

Этот жест, поза… все неспроста!

— Эт-то что вообще было? — испуганно хлопает глазами подруга.

— Не накосячишь с мое — не узнаешь, — вздыхаю я, не соврав ни словом, и откладываю вилку.

Аппетит пропал, мысли мечутся в панике. Шесть пятнадцать — время близкое к рабочему, но уже нет. Меня начинает мелко потряхивать.

Я всеми силами избегала Эперхарта, при этом даже как-то успешно разгребалась с работой, но… допекла. Интересно, босс рассчитывал, что я на следующий день приду к нему и начну самостоятельно раздеваться со словами «где один раз, там и все тяжкие»? Или приду с деловым видом, притворившись, что ничего не случилось, что в ночь после секса с Эперхартом от беды меня уберегла не встреча с Элейн? Я едва-едва перестала думать о том, что натворила, каждую минуту, а теперь я приду к нему в кабинет и… нет, спать с ним я больше не буду, но одного присутствия этого человека достаточно, чтобы мое настроение бесповоротно испортилось на ближайшие несколько дней. И мысли сдвинулись в самокопательном направлении.

В шесть четырнадцать я стою в опустевшей приемной Эперхарта, каждой клеточкой тела осознавая, что это значит. Заглядываю под стол Боуи, потом — Эннис. Их компьютеры выключены, владельцы — ушли домой. Что ж, выбора у меня все равно нет. Я не могу избегать личных встреч с Эперхартом — такая работа.

Из-за дверей кабинета доносится разговор на повышенных тонах, но с паузами и на один голос. Босс опять кого-то чихвостит по телефону. Немного успокоившись, я символически стучу и захожу в кабинет. Эперхарт тут же тычет пальцем в сторону часов, намекая, что я опоздала на минуту. Педант недоделанный! Не дожидаясь приглашения, усаживаюсь в кресло напротив стола, но только на краешек — чтобы в случае необходимости вскочить и убежать.

К разговору я не прислушиваюсь. Мое дело маленькое: дождаться казни. За следующие десять минут я успеваю перелистать все исписанные страницы ежедневника по два раза и принять с три десятка поз, каждая из которых мне кажется недостаточно целомудренной.

Едва Эперхарт откладывает телефон, как я начинаю свою речь. Формальную до зубовного скрежета.

— По поводу контракта Кайеда: завтра программисты представят математическую модель и можно будет делать выводы о конфигурации требуемого оборудования. В сроки укладываемся. Пока ситуация такова, что ближайшие проблемы могут возникнуть только на этапе материалов.

— Ага, это я понял еще на брифинге.

Он поднимается из своего кресла, встает и обходит стол так, чтобы оказаться ко мне лицом. Я одной силой воли не сжимаюсь в кресле. Смотрит, не отрывая мрачно-сосредоточенного взгляда. Как я и думала, он не о работе поговорить собирался. А я не могу не думать о том, как чувствовала пуговицы этой рубашки, вжимающиеся в мою спину. Ну же, Валери, ты свое любопытство удовлетворила, теперь пожинаешь плоды. Неужели нынешних терзаний мало?

— Я сейчас расскажу вам поучительную историю. Вы выслушаете ее молча и, надеюсь, сделаете выводы. Помните Бриттани? Кажется, она еще вам понравилась. — Я, насупившись, киваю на оба заявления. — Не секрет, что еще до переноса «Айслекса» сюда, на остров, было время, когда мы с ней были увлечены своими карьерами и друг другом. Именно в таком порядке. И были уверены, что друг другу подходим. А потом она забеременела. И, не раздумывая дважды, приняла решение об аборте. — Это настолько личное, что мне иррационально хочется его остановить. Я не понимаю, к чему эта история, зачем мне ее знать? Чтобы посочувствовать? Не уверена, что во мне осталось достаточно эмоций для этого. Все, что есть, я спустила на свою ошибку. — Только она не рассчитала силы, не сумела принять свой поступок, не выдержала — рассказала. Ребенок — последнее, что мне тогда было нужно. Но ее чувство вины развязало мне руки и позволило вывернуть ситуацию удобным мне образом. Только мне. Бриттани опомнилась, уже бросив карьеру и собирая чемоданы на этот самый остров. И больше никогда о себе не забывает. Надеюсь, вам удастся дойти до этой мысли раньше.

— Эта история не имеет ничего общего с моей ситуацией, — упрямо мотаю я головой.

— Да? Вы сейчас наполнены до краев чувством вины, как и она. Сплошь знакомые симптомы. Если так пойдет дальше, через неделю вы все расскажете своему парню, потеряете деньги, работу, друзей и лучше бы вам потерять и вашего Клинта тоже. Потому что в противном случае он, как и любой другой человек, воспользуется этой ситуацией себе во благо и вы начнете собирать вещи на какой-нибудь остров.

Я вздыхаю и опускаю голову, вынужденная признать его правоту. В самом деле, я оказалась на совершенно сумасшедшей развилке. Я не знаю, как простить себе ошибку, на месте Клинта я не уверена, что простила бы, но эти отношения — все, что у меня есть. И тут наступает страшное противоречие. Вскроется правда или нет, моя ошибка все равно ужасный, гноящийся нарыв, который не позволит нам с женихом вернуться к прошлому уровню близости и доверия. А если я расскажу и Клинт решит меня оставить, я потеряю последнего близкого человека, работу, друзей и почти все сбережения мамы. И что тогда будет? Как мне вернуться в Сиэтл, где не осталось ничего, кроме квартирки с мамиными вещами? Меня ужасно страшит вся эта ситуация. Настолько, что на всякий случай вчера я снова выложила на сайт свое резюме.

— Прежде чем бросаться вымаливать прощение у вашего парня или заниматься другими глупостями, Валери, лучше разберитесь, что именно у вас не клеится и ведет в чужие постели, и решите именно этот вопрос. Один виноват не бывает.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌

— О чем вы? Это только моя вина. И он…

— А он верен вам на двести процентов, никогда не посматривает на официанток в ресторанах, не ездит в командировки и так далее. Но знает, что вам с ним «только не так, не сзади», и все равно это делает, потому что, кроме этого, и сверху, и снизу, и слева достучаться не особенно старается, сваливая ответственность за это на вас. Ведь кто-то и когда-то — возможно, не так давно, как вы думаете, — сказал ему, что дело не в нем. Не трудитесь его защищать, отрицая. Я сейчас о другом. О первопричине.

— Во-первых, напоминать мне… подло. А во-вторых, зачем вы хотите выставить виноватым Клинта?

На вопрос он не отвечает, вместо этого переводит тему на ту, которая заставляет меня забыть обо всем, что было «до».

— Три месяца назад у вас умерла мама. Терять родителей сложно в любом возрасте. Дайте угадаю, именно с тех пор все не так.

У меня от такой догадки расширяются глаза. Да, терять маму было невыносимо больно, но я почему-то не думала, что дело именно в этом. Свалила всю вину на остров, контракт и Эперхарта с его наглостью. А ведь чувство неправильности появилось раньше! Клинт поэтому предложил переезд на остров. Когда, предав маму земле, я уцепилась за любимого человека как за последнюю соломинку, все и сломалось. Не только моя биологическая семья, но и мы с Клинтом. Он испугался, не нашел способа помочь мне справиться с утратой и предложил переключить внимание на что-то еще. Вот я и переключилась: начала играть в бизнес-леди и жадно тянуться ко всем людям, хоть сколько-то заинтересованным во мне в «Айслекс», в том числе и к Эперхарту.

Нельзя винить Клинта за то, что он не захотел стать последним оплотом для взрослого самостоятельного человека. Но если все так, как говорит Эперхарт, можно ли обвинять меня в том, что я справляюсь с горем как умею? Клинт ведет себя как раньше: работа, совместный ужин, фильм или прогулка, иногда встреча с приятелями, секс когда и как ему хочется. Обычный день здорового парня двадцати шести лет. Ему нормально. Это мне стало недостаточно былой простоты. Плохо, что я подсознательно попыталась в некотором роде перекинуть на жениха обязанности моей мамы, чтобы закрыть им потребность в близости. Еще хуже, что мне не хватило Клинта и друзей, чтобы добрать остальное… Но все же немного легче думать, что я не просто похотливая эгоистка, а всему есть логическое объяснение. Впрочем, эгоистка я в любом случае, раз пытаюсь принять это оправдание.

Немыслимо только одно: что Эперхарт, едва меня знающий, разобрался во всем раньше и… зачем-то пытается помочь мне склеить отношения с Клинтом.

— Я…

Кажется, я хочу сказать «спасибо, хотя все это не ваше дело», но тут гаснет свет. Эперхарт, явно не ожидавший такого, под оглушительный писк источника бесперебойного питания бросается сохранять данные на компьютере. Это лучше прочего доказывает: отключение электричества незапланированное, как можно было бы подумать. Точнее нет, запланированное, но не боссом. Я в своем состоянии полу-отключки от внешнего мира посмотрела утром на объявление на входе и тотчас забыла. Я не собиралась задерживаться на работе позже восемнадцати-тридцати — времени, на которое были назначены ремонтные работы, — и просто предпочла не загружать измученный мозг лишней информацией.

— Хадсон, либо вы не осознаете, что, пока не включат свет, отсюда не выйдете, либо я завидую вашей выдержке, — фыркает Эперхарт, набирая на телефоне чей-то номер.

— Что?! — вырывается из меня душераздирающий вопль. Итак, с выдержкой у меня не очень.

— Выход по картам, помните?

В неверии я вылетаю в приемную и проверяю, не горит ли злосчастный красный огонек на знакомой продолговатой коробочке. Не горит, а дверь, которую я дергаю для пущей уверенности, конечно же, заблокирована. Теперь понятно, почему так неожиданно рано опустела приемная. Все помнили об отключении света, кроме нас с Эперхартом. Мы застряли с ним вдвоем на неопределенное время.

Сердце заходится, живо вспоминается, как меньше недели назад в этом кабинете я не смогла защититься от самой себя. А нынче еще и дверь закрыта!

— Привет, Сэнд, это Эперхарт. Включи свет на пять минут. Я не ушел.

На меня накатывает облегчение: сейчас свет, конечно же, включат. Ну кто в здравом уме откажет CEO?

— Да-да, предупреждение было, я понял свою ошибку, а теперь включай. Как это начал работы и все расковырял? Ты когда успел? Да чтоб тебя! Что ж, надеюсь, работать ты будешь так же расторопно, как отключал электричество по всему зданию.

Мне приходится зажмуриться, чтобы прийти в себя. Так, Валери, спокойно, дыши. Ты уже много раз оставалась с этим человеком наедине, и только последний закончился катастрофой. Ничего не случится, не похоже, чтобы он был настроен на… Да оно, вообще-то, никогда на это не похоже. Тумблер перекинули в одно положение — Эперхарт меня целует, вернули — снова сидит сосредоточенный на работе.

— Полчаса обещают. Что вы там делаете? Прячетесь под столом Боуи? — кричит из кабинета Эперхарт.

— Наивно жду, что дверь сама собой размагнитится.

— Идите ждать сюда. Или дверь может размагнититься, только если вы будете стоять в непосредственной близости?

Вынуждена признать: я начала привыкать к этому невыносимому человеку. Мне даже по-своему нравится, что Эперхарт не занудно обзывается в ответ на самые нелепые предположения, а каждый раз находит оригинальный ответ. А ведь не должно. Не должно нравиться!

Полчаса — это много, но прятаться в приемной все это время не позволит гордость. Я прохожу в кабинет и застываю, завороженная зрелищем заходящего солнца. Еще несколько минут назад ничего подобного не было. Весь спектр от оранжевого до малинового разукрашивает небо и даже по-деловому безликий офис. В окне заставленной мебелью приемной это смотрелось совершенно иначе. Настоящая магия, которая через несколько минут неизбежно оставит нас не только наедине за закрытой дверью, но и в темноте. Вот подстава!

Эперхарт стоит около окна и не скрываясь любуется картинкой. Я делаю от двери несколько осторожных шагов, чтобы тоже больше увидеть, но останавливаюсь на более чем приличном расстоянии от босса.

— Отвечая на ваш вопрос, я хочу, чтобы вы осознали вину своего друга, потому, что иначе все ему расскажете и гарантированно потеряете место. Как ваш работодатель я пытаюсь избежать дыр в коллективе, стало быть, этот сеанс психоанализа — не благотворительность. Но. — Он дожидается, чтобы я подняла на него глаза. — Но еще меньше я заинтересован в том, чтобы вы хранили своему приятелю верность.

— Вы не всерьез, — говорю я едва слышно и отступаю от Эперхарта медленно и осторожно, как от хищника. Только не бежать. Не бежать! — Зачем вам пытаться помирить нас с Клинтом, но при этом говорить… говорить такое?

— Потому что, Валери, это не противоположные вещи, что бы ни твердила общественность. Друг ваш о своих интересах заботится больше, чем о ваших, и вам следует дать ему понять, что пренебрежение не проходит бесследно.

— Отдаваясь вам?! Вы недостаточно нас знаете, чтобы делать такие выводы!

— Я знаю, что он выбрал вариант целый год провести между домом и пляжем и отправить вас на целый день, а то и дольше в офис, на что красноречиво намекает обозначенная в контракте ставка. Вместо того, чтобы дать оплакать вашу маму. Или переехать было вашей идеей?

— Его, — говорю я пересохшими губами, забыв о попытках отойти от Эперхарта подальше.

— Значит, ему очень быстро надоели слезы скорбящей дочери.

Нет, это не так. Клинт не такой! Не циничный.

— Не судите его по себе! Вы ничего не знаете. Хотите сказать, лучше бы я сидела и плакала…

— Я хочу сказать, что каждый переживает горе по-разному. Неизменно одно: если вынудить нас затолкать его поглубже, вместо тихого, но изматывающего плача можно получить реальные разрушения. Кто-то бегает в одиночестве по ночному Дубаю в поисках утешения от единственного человека, готового его дать, кто-то отдается едва знакомому начальнику ради мимолетной ласки, кто-то…

— Разоряет бывших компаньонов отца, ответственных за его преждевременную гибель. Смысл ясен.

— О, в отличие от вас, я полностью отдавал себе отчет в том, что делал. И это никак не отменяет тот факт, что моим поступком до сих пор, спустя пятнадцать лет, пугают местный молодняк. Говорите, пытались меня оправдать? Не очень-то здорОво. Семья лишилась дома, человек начал пить, жена не выдержала и ушла, дети с отцом не общаются. — Он делает довольно длинную паузу. — Я говорил лишь о том, что ваш шибко жертвенный жених о себе совсем не забывает. Вы можете не понимать этого, но не можете не чувствовать. Ваши действия — неосознанный ответ на его невнимательность.

Невнимательность. Я сглатываю ком в горле и отвожу глаза. В день, когда я переспала с Эперхартом и едва не сошла с ума, Клинт списал это на усталость. Я напилась — не спросил почему. Ушла из дома, встретилась с Элейн — не заметил. Поимел сразу после того, как это сделал другой, — не понял.

Быть может, это правда? Со смерти мамы я стала не такой уж удобной подружкой. Тем более что Клинт, по-моему, догадывался о мамином неудовольствии нашей помолвкой. Особенного тепла между ними никогда не было, хотя Клинт умеет понравиться, когда захочет, а мама была из числа людей лояльных к чужим недостаткам. Видела ли она что-то по-настоящему тревожное? Я бы отдала пять лет жизни, чтобы теперь спросить, что именно так обеспокоило ее в наших с Клинтом отношениях. Ну почему я раньше не желала говорить об этом с ней?

Как вышло, что я так и не смогла разобраться в происходящем своими силами? И почему всем остальным это было ясно как день: маме, Фай, Эперхарту? Как там Финли сказал? Может, вырасту и прозрею. Видимо, это мой единственный шанс. Потому что я и сейчас, хоть режьте, не осознаю, куда нужно было смотреть, чтобы заметить пренебрежение Клинта. Я до сих пор считаю его почти идеалом мужчины… Только спать с ним больше не хочу.

Хочу я совсем другого человека. Хочу до сих пор. И чем больше о нем узнаю, тем тяжелее этому соблазну противиться.

Умом я понимаю, что Эперхарт попросту манипулирует моими эмоциями в угоду собственным интересам, но все равно поддаюсь. Просто слова, ничего такого, нет в них никакого особенного участия, мне должно быть стыдно за то, какую острую волну жалости к себе они во мне поднимают.

Картинка размазывается от слез, сморгнуть их я не решаюсь, но кроме алых отсветов последних лучей солнца и смазанных пятен уже ничего не вижу, как ни силюсь сдержаться. Вздрагиваю от прикосновения чужих пальцев к рукам, и тяжелые капли срываются с ресниц.

— Не надо.

Я пытаюсь оттолкнуть Эперхарта, извернуться, но куда мне деться из запертого кабинета? Я это понимаю, и Эперхарт — тоже.

Он прижимает меня к груди. Объятия эти нежные и ужасно лживые. В них нет ничего, кроме желания. Темного, сильного, пугающего, разрушительного, пока — сдерживаемого. А я все равно не отстраняюсь. Стою, прижавшись щекой к тонкой ткани рубашки, греюсь и страшусь самой себя. Я не узнаю эту играющую с огнем девушку. Ведь знаю, что будет, но не ухожу, даже не отталкиваю больше. И не проходит и минуты, прежде чем Эперхарт сдвигает ткань пиджака с моего плеча и прижимается к коже прямо у лямки платья губами, посылая по моему телу толпы мурашек. Так непохоже на прошлый раз, но все равно отчаянно остро.

Я до боли сжимаю веки. Рвано, несмело поднимаю руку и обхватываю шею Райана сзади. В ответ на это действие губы сменяет язык, который чертит дорожку по шее вверх. Дыхание сбивается. Зрелище обманчиво нежно обнимающейся парочки так и стоит перед глазами, будто я смотрю на нас со стороны. Наверное, это красиво. Недолгое столкновение взглядов, и губы встречаются в глубоком, томительном поцелуе. То, что происходит сегодня, и лучше прошлого раза, и хуже. В прошлый раз имел место эффект внезапности и долгожданности, на этот раз я сразу понимала, каковы будут последствия. Но все равно поддалась своей слабости, и теперь уже нет смысла придумывать себе оправдания.

Язычок молнии платья скользит вниз легко и непринужденно, пока я дрожащими руками стягиваю с Райана галстук. Для того, чтобы распутать сложный узел, как он сделал это в Дубае, я недостаточно умелая, но Эперхарт не возражает. Не понимаю, как это должно работать, но когда платье падает к моим ногам, вместо того, чтобы вышагнуть из него, я пытаюсь прикрыть руками грудь, скрещиваю ноги. Белье — одни белые кружева — все как я люблю, в нем как в купальнике не покажешься. На какое-то страшное мгновение мне кажется, что Райан лишь усмехнется тому, какая я стыдливая, но нет. Он обхватывает мои запястья и пытается развести руки, явно собираясь поиметь меня сначала глазами — сделать то, что ему в прошлый раз не удалось.

— Нет, — дергаюсь я и чуть не падаю, запутавшись в платье.

Ругнувшись, он крепче прижимает меня к себе.

— Что на этот раз «нет»?

— Сначала ты, — выдыхаю я хрипло.

— У тебя всегда такие интересные «нет», что на выходе эротичнее любого «да».

Я мучительно краснею, вспоминая, как в прошлый раз кричала «нет», умоляя брать меня как угодно, только не сзади. Сейчас «нет» означает не брать меня в одежде еще раз. Надо добавить в мое новое резюме такие черты, как оригинальность, разноплановость и лаконичность.

Эперхарт мое «нет» исполняет с энтузиазмом. Не отрывая взгляда от лица, жадно перехватывая каждую эмоцию, расстегивает рубашку, стягивает ее. Без лишних проволочек, не рисуясь. Но было бы, наверное, слишком просто, окажись у него посредственная фигура. Нет, разумеется, мне не могло так повезти. Один вид поджарого торса с движущимися под кожей канатами мышц вынуждает меня с трудом сглотнуть застрявший в горле ком.

— Еще? — насмешливо выгибает бровь Райан.

Я сдавленно киваю, и не думая опускать руки. Глупо выгляжу, наверное, ежась под жарким взглядом раздевающегося мужчины, но мне все равно. И никакая стеснительность не мешает мне как завороженной следить за сильными руками со вздутыми венами, расстегивающими ремень, молнию брюк… и стягивающими все до последнего клочка ткани всего одним плавным движением. На фоне окна с затухающими последними лучами солнца обнаженный Райан похож на оживший эротический сон.

Он намеренно не стал затягивать раздевание, чтобы выбить меня из колеи. И теперь медленно подходит ближе, явно позволяя мне рассмотреть всего себя. Идеального. На пол где-то по пути приземляется разорванный квадратик из фольги. Райан останавливается так близко, что я невольно опускаю взгляд, чтобы проверить, не кажется ли мне, что в живот не упирается, ну… он. Осталось меньше дюйма. Смешок заставляет меня вскинуть голову.

— Я тебе нравлюсь?

Спрашивает это, но почему-то развращенную часть меня не покидает чувство, что он говорит не совсем о себе. В смысле о нижней своей части… черт, меня даже эти мысли заставляют краснеть. Но выдыхаю я однозначное «да».

— Значит, моя очередь.

Он снова обхватывает ладонями мои запястья, вынуждая развести руки, заводит их за спину, перехватывает одной рукой. Ахнув от удивления, я невольно выгибаюсь грудью ему навстречу и неминуемо натыкаюсь на эрекцию. По лицу Райана пробегает едва заметная судорога явно не боли. Свободной рукой он отодвигает одну из кружевных чашечек бюстгальтера, обнажая яркую горошину.

— Красиво, но я хочу это снять.

Он облизывает свой большой палец и обводит ореол, заставляя меня вздрогнуть и ахнуть от пронзительности ощущения, а затем заводит руки мне за спину и легко расстегивает крючки. Ныряет вниз, чтобы стянуть вторую часть кружев по ногам. Обводит языком беззащитно выпирающую косточку. Всхлипнув, я дергаюсь назад и слышу новый смешок.

Райан выпрямляется.

— Трогай меня.

Я послушно кладу руки ему на грудь и удивляюсь. На фоне его мощи мои белые ладони выглядят настолько хрупкими, что становится не по себе. Это так на нас похоже. Незаземленная, тонкая я, сильный и несгибаемый он. Я веду по его неожиданно гладкой, шелковой коже кончиками пальцев, пока не зарываюсь ими в волосы на затылке. Райан целует меня снова, долго, вдумчиво, выглаживая языком рот.

Трепетание в животе обращается уже знакомым натяжением. Эперхарт этот момент каким-то образом ловит и тут же увлекает меня на пол. Ноги сами совершенно естественно обвиваются вокруг его талии, и на мгновение мы оба застываем, ошеломленные ощущениями. Я задыхаюсь, ловлю ртом воздух. Сдавленно вскрикиваю, стоит мужским губам обхватить вершинку груди, и… продолжаю стонать. Не знаю, как у него получается вырывать у меня стоны каждым новым движением, но пусть бы никогда не останавливался, так это хорошо.

— Громче, никто не услышит.

Накрывает рукой треугольник меж моих ног. Пара движений пальцами, и я начинаю буквально умолять. Громко, перемежая какие-то глупости с «боже», «еще», «пожалуйста», но чаще всего вырывается имя. Райан. Оно — какая-то бешеная зависимость, значимость. Для меня оно — что-то совершенно особенное. Никто никогда не должен узнать, что мои губы это произносили, даже мне самой лучше забыть это звучание. И все останавливается резким:

— Хватит, — останавливает меня Райан, когда я пытаюсь податься бедрами вслед за его рукой.

Только тогда меня накрывает пониманием, какую сильную боль причиняют голове шпильки, царапая кожу. Но дрожащей рукой их вытащить не удается. Райан делает это за меня, а затем и вовсе рассыпает волосы по полу, почти любовно разглаживает, пропускает между пальцами. И вдруг резко сжимает в кулак, одновременно входя в меня на всю длину. Как в прошлый раз. Мой крик, полный и боли, и удовольствия, лезвием взрезает тишину кабинета.

Двигаясь во мне, Райан продолжает держать в кулаке мои волосы и царапает зубами подбородок, обводя языком шею. Так хорошо мне не было даже в прошлый раз с ним. Ноги начинают подрагивать, стоны переходят во всхлипы. Удовольствие не просто приходит, оно неминуемо обрушивается, подбрасывая мое тело вверх, заставляя изгибаться навстречу мужчине, который сделал это со мной… уже во второй раз. Я бездумно царапаю плечи Райана, прижимаюсь губами к его шее, то вскрикиваю, то всхлипываю. И ощущаю, как он становится тверже, больше. Широко распахиваю глаза, вбирая искаженное лицо, запечатлевая его в памяти. Сильно сжатые веки, длинные тени ресниц на щеках, стиснутые до скрипа зубы, судорожное дерганье кадыка, когда Райан проглатывает то ли крик, то ли стон.

К моему изумлению, он не издает ни звука. Как будто я была одна здесь. Точно так же, как на яхте, с Бриттани. Прежде, чем я успеваю отойти от этого понимания, Райан откатывается в сторону.