Глава 8. Делу время, а потехе час

Моя похабная частушка так впечатлила падких на нецензурщину легионеров, что они сначала слёзно просили повторить ещё раз, чтобы записать текст, а потом ненавязчиво поинтересовались, нет ли у меня в запасе ещё пары-тройки песенок.

— По двадцать лепт за штуку, — согласилась я, внезапно обнаружив в себе торговую жилку.

— Давай по четырнадцать, — взмолились служивые. — По халкунту* с брата скинемся. А?

— Что за халкунт? В евро это сколько?

— А? — Копьеносец поскрёб небритую щёку, арбалетчик зачем-то покосился на окна здания напротив, будто я что-то неприличное сказала. — Какие евро такие? Ничего не находил, врут всё, ушастые сво… э.

Про сволочей он не договорил, вытянулся в струнку и уставился немигающим взглядом мне за спину. Я вздохнула.

Элар остановился в метре от меня, смотрел сердито, тяжело и, пожалуй, как-то болезненно. Я непроизвольно напряглась, ожидая очередной гадости, но он произнёс:

— Я услышал тебя, Вель. — И просто ушёл. Злой, правда, как собака.

— Про лепту мне слышать приходилось, — вернулась к прерванному разговору я, не отрывая взгляда от напряжённой спины. — А вот халкунты эти… — Вздохнула и посмотрела на стражников. — Ладно, давайте. Хоть посмотрю, как они выглядят… Кстати, вас звать-то как?

Легионеров звали Август и Юлий, и я тотчас решила, что меня эти братья месяцы за нос водят, но нет. В доказательство мне были продемонстрированы именные цензуры.

— На твоей, кстати, тоже имя должно быть написано, — сообщил Август, Я глянула на тыльную строну запястья, где было написано «слава Вель».

— Вообще-то, Велислава, — искренне возмутилась я. — Вот почему в паспортных столах мне постоянно норовят то имя, то фамилию, то отчество переправить?

Легионеры рассмеялись.

— Слава — это не имя, — огорошил меня Юлий.

— А что тогда?

— Обращение к временной переселенке. Магия Камня — штука тонкая и деликатная. К ней просто так подход не найдёшь, особенно если ты из круглого мира. Через имя можно, через договор, через обряд ещё, но там сложно. Поэтому живёте вы на Славной улице и кличут вас всех Славами… Поняла?

— Нет, но это неважно, — отмахнулась я. — Вы мне лучше расскажите, как мне штрафы оплачивать, а то цензуру нацепили, а как пользоваться не объяснили толком.

Братья месяцы переглянулись, и Август, облокотившись на копьё, кашлянул, а Юлий покосился на дом, за дверью которого я оставила взбешённого моим очередным отказом куратора.

— А разве дюк тебе не?..

Я покраснела и? как следствие, разозлилась.

— Не, — проворчала, пряча глаза. — Он меня всё больше о другом… Мне. О другом рассказывал.

Легионеры промычали что-то глубокомысленное, а мне сквозь землю от стыда провалиться захотелось. Вот оговорка так оговорка.

— На Первом храмовом подворье, — спасая меня от позора, произнёс Юлий, — в розовом доме сидит дежурный маг. Отнесёшь ему пару лепт… Или лучше сразу обол или феникс, чтоб по десять раз не бегать. Ты девка языкастая, как я посмотрю… Кстати, ты про рынок спрашивала. Так он там же, каждый день с пяти до десяти утра.

— О Божечки! — ужаснулась я. — Чего так рано-то?

Юлий снисходительно усмехнулся и пояснил:

— Так из-за туристов… Но в нижнем городе и на кольцах лавки нормально работают. И торговые ряды тоже есть. Могу проводить, если хочешь.

— Не сегодня, спасибо… И это хомуты свои гоните, братья месяцы. А я вам дома стишки на бумажку перепишу. Как смену закончите, приходите — отдам.

— Халкунты, — хмыкнул Юлий. — Держи.

Я прихватила парочку тяжёленьких бронзовых монеток и с чувством выполненного долга отправилась домой.

Бро я застала на кухне с половником в руке.

— Ты где была? — не глядя, спросила она и вместо того, чтобы налить борщ в тарелку, с аппетитом приложилась к краю черпака.

— Сметану возьми, — буркнула я. — К конвою ходила, спрашивала, где тут ближайший рынок. Ну и так, по мелочам… Садись, я сама налью.

И как бы невзначай выложила на обеденный стол добытые монетки. Пусть Бро видит, что я не только борщи варить умею (кстати, она сама же меня и научила), но и в клювике кое-что в родное гнёздышко принести могу.

— Откуда дровишки?

— Служивых раскулачила. Кусочек родины им за пару монет продала. — Бро вопросительно изогнула бровь. — Два стишка, условно матерных. Ну, помнишь? «Нас рано, нас рано, нас рано разбудили! И с раками, и с раками нам супу наварили…» Народ тут непуганый, можно голыми руками брать.

Бро весело рассмеялась.

— Моя девочка, — похвалила. — Сразу чувствуется Потёмкинская хватка. А я пока ты конвой как липку обдирала, по соседям прошвырнулась. Даже в кооператив вступила.

Я поставила перед Брошкой тарелку с борщом, достала из холодильника баночку сметаны.

— И хлебушек горчичкой намажь, сердце моё… Ага, спасибо! Решила, что пока от народа отрываться не будем. Они говорят, мол, в складчину жить проще. Я-то, как буржуй со стажем… — Тут я не выдержала, фыркнула. Буржуй, как же! На зарплату интернатовского завуча особо не набуржуйствуешь. — … считай, в коммунизм класса с третьего не верю. Вот как в пионеры вступила — так и не верю. Но площадка для старта нужна. Будем футболками торговать. Тем более, как ты правильно заметила, Сливка, народ тут непуганый, как карпы в ботаническом саду.

Бро замолчала, увлёкшись обедом, а я торопить не стала, зная, что она и без наводящих вопросов всё расскажет.

— Власта до Атлантиды мерчендайзером работала…

— Власта — это Кикимора которая?

— Она, родимая, — кивнула Бро. — Акции рекламные организовывала, если в двух словах, для разных фирм. Ну знаешь, эти девчата в одинаковых одёжках, которые в торговых центр шоколад попробовать предлагают или купить две бутылки минеральной воды, чтобы стакан в подарок получить.

— И?

— И продукцию сувенирную, а так же призы Власта у себя дома хранила. Хоромы ей после смерти родителей пятикомнатные достались, а склад фирмы аж за городом был. Вот она и завалила всё коробками до потолка. Мыло, посуда, зубные щётки…

— Краска для волос, — догадалась я, и Бро в знак одобрения показала мне большой палец.

— И пять сотен белых футболок. Она как раз хотела на них логотип заказчика печатать, да, слава Богу, не успела.

— Мы озолотимся, — зажмурилась от счастья я. — Главное, чтобы краска в принтере не закончилась. Запасную взять негде будет.

Кстати, надписи на футболки мы с Бро придумывали не сами, а всем нашим весёлым кооперативом — остальные волонтёры присоединились к нам сразу после закрытия улицы. К нашим дверям (теперь-то по чердакам уже можно было не шарахаться) они подтянулись как раз в тот момент, когда из них братья месяцы выходили, довольные до безобразия.

— А эти тут что забыли? — ревниво прошипел Мирка, глядя в удаляющиеся спины в алых плащах.

Бро захохотала, на раз разгадав причину мужского недовольства. И я, пропуская гостей в квартиру, с радостью поддержала сестру.

— Не ревнуй! — выдавила сквозь смех, ловя улыбки женской составляющей волонтёров. — Эти всё равно тебе не конкуренты. Да будь они хоть помесью Ди Каприо со Сталлоне — ты всё равно лучше, потому что родной.

Мир насупился и, покосившись на Владку, проворчал:

— Я не ревную. Я просто… интересно мне.

— Да к дилеру они приходили, — сдала меня Брошка. — Сливка, дорогие коллеги, пока вы тут бизнес-план по покорению рынка Атлантиды разрабатывали, научилась детские матерные стишки по пузырькам разливать да загонять им местным, как горячие пирожки.

— Они не матерные, — обиделась я за шедевры своего детства. — В комнату проходите, чего торчите в коридоре, как неродные?.. И кстати, их можно как открытки продавать, самодельные, когда в принтере чернила закончатся.

Волонтёры глянули на меня с уважением.

— Значки ещё можно делать, — окончательно смутилась я. — Да не смотрите вы так. Ничего такого я не придумала. Этот велосипед изобрели задолго до меня. Власта не даст соврать… Мир, стул из кухни захвати, а лучше два.

Мы прошли в комнату. Потолпились немного на пороге, пока гости восхищались фотографиями на стене (Брошкина работа, она такие шикарные коллажи делала со своими выпускниками, что я сначала один на стену повесила, потом второй, а потом у нас целые фотообои получились от пола до потолка).

— Это всё ваши родственники? — растерянно вглядываясь в совершенно не похожие лица, спросила Чеся. — Невероятно талантливые работы.

— Воспитанники мои, — краснея и злясь (Бро всегда краснеет, когда злится), ответила сестра. — Из интерната, где я… работаю. Работала.

И так помрачнела, что я сразу поняла, надо менять тему разговора или уже с утра придётся бежать на Первое храмовое подворье с монетами для штрафа.

— Кстати, раз уж мы о работе, — весьма неуклюже ввинтила я, пока все устраивались вокруг обшарпанного журнального столика, который мы лет десять назад купили в IKEA. — Вы тут чем вообще зарабатываете?

— Чем умеем, — фыркнула Чеся, разглаживая на коленях юбку. — Я на гальке рисую — хобби у меня с детства. Вяжу ещё… но это ведь медленно всё, хорошо, если в неделю пару шапочек, да десяток камушков продам… Владка аниматором подрабатывает, Власточка кое-чем из своих бездонных запасов приторговывает, а Мирка, богатенький наш Буратинко, автографы раздаёт. На него огромный спрос, не смейся! Он же первый мужик из круглого мира, что попал в Атлантиду за последних три вечности лет.

— Вот ведь мужики, — без какого-либо пиетета в голосе фыркнула Бро, закидывая ноги на горку из подушек, которую я для неё сосрудила. — Вечно им везёт. Мирка, ушки прикрой, Бронислава Криштофовна ругаться будет… Девочки, а вы никогда не замечали, что случается, если в слове мужик «жи» на «да» заменить? Совпадение? Не думаю…

И глаза так потешно округлила, что даже Мир рассмеялся.

Мы вообще тем вечером знатно повеселились, придумывая надписи для футболок и вспоминая все условно приличные стихи и песенки. Нет, можно было, конечно, всего Шнура на текстиль нанести — благо, у Бро все альбомы были, — но никто из нас не был до конца уверен в том, что за столь грубое попрание законов Атлантиды нам не надают по шее.

Майки решили не печатать загодя, а сделать для образца штук десять, чтобы было что народу показать. Остальное же решили каталогизировать.

— Пусть покупатели сами выбирают, что на майке напечатать, — предложила Власта, которая лучше нас всех вместе взятых разбиралась в рекламе и продвижении товара. — У вас хороший принтер, я его знаю. Минут за пятнадцать простой логотип сделает. Подождут туристы, не облезнут… В будущем, кстати, популярные надписи можно с запасом тиснуть.

Восвояси коллеги отправились, когда за окнами нашей квартирки уже во всю плыла непроглядная южная ночь.

Мы без сил упали на диван — сказалась утренняя нервотрёпка и изменение климата. Бро заснула в процессе падения, а я продержалась до того момента, как моя голова коснётся подушки — а дальше был только сон.

Во сне ты почему-то всегда забываешь о нереальности происходящего, а вот я в тот раз не забыла, не потерялась в созданных Морфеем и Гипносом видениях, наоборот, чётко помнила о том, что сплю, отлично соображала, а потому отчаянно себя презирала и ненавидела.

— Вель, — демоном-искуситилем прошептал мне на ушко Элар, как только я закрыла глаза. — С ума решила меня свести, девчонка?

В горсть сгрёб волосы на затылке — не пошевелиться, не отвернуться. Только и остаётся, что смотреть в шоколадные глаза, на дне которых закипает то ли лютый гнев, то ли зверский голод.

— Решила… — сам ответил на свой вопрос и тут же потребовал:

— Только попробуй зажмуриться! — Больно потянул за волосы, заставляя запрокинуть голову. — Хочу, чтобы ты смотрела.

— На что? — хотела спросить, но язык прилип к пересохшей гортани, и я смогла издать лишь какой-то невнятный звук, жалкий и беспомощный.

Жалкой и беспомощной была вся я — рядом с ним. Не потому, что он такой невозможный красавчик, а потому, что у меня от него крышу рвёт. Даже после всего случившегося. И ведь не спишешь на помутнение рассудка — прекрасно помню, каков подлец этот злюк! И на феромоны не свалишь — это ж сон!

Тогда какого дьявола у меня в трусах потоп? Блин, озеро Чад, на берегах которого на пару с изысканным Жирафом томился поэт Николай Гумилёв.

Кто-нибудь скажет мне, почему в такой ответственный момент я думаю о Гумилёве? Он даже не мой любимый поэт.

— Хочу, чтобы видела… — Элар пока ещё ничего не делал, не трогал почти, не целовал, лишь смотрел так, что у меня уже дрожало всё внутри, да неторопливо цедил сладкий яд своих слов. — … как я мучительно тебя хочу. Вель.

Эротических снов мне раньше не снилось, поэтому не могу сказать, как бы всё происходило, окажись на месте Элара другой призрачный любовник, но в ту ночь я тонула в пьяном мареве дремоты, жаркой и острой, как жгучий перец…

Элар прижал меня к стене, и я животом почувствовала, что он не врёт. Хочет. Вздохнула прерывисто, хмелея от сладковатого, коричного, чуть терпкого запаха его возбуждения. Непроизвольно облизнулась, стремясь распробовать этот аромат. Мужчина издал короткий полустон, больше похожий на рык, опустил руку, чтобы прижать моё колено к своему бедру и велел отрывисто и хрипло:

— Поцелуй меня.

— Нет.

— Да.

И сам прижался к моему рту так осторожно, почти трепетно, что я растерялась.

Я ожидала агрессии и напора, яростной атаки — что-то вроде того, что нам уже пришлось испытать наяву. Дважды. Но Элар удивил своей хрупкой нежностью, такой щемяще острой, что я непроизвольно ахнула, впуская внутрь этого коварного обманщика и искусителя.

Поцелуй стал глубже, оставаясь всё таким же неспешным и соблазнительным. Со вкусом пломбира в летний зной. Мои пальцы запутались в волосах цвета спелой пшеницы, ноги сами собой обвились вокруг мужских бёдер, и я даже не поняла, как получилось так, что оказалась голой по пояс, задыхающейся от непрестанных ласк вероломного захватчика.

— Не поцелуешь? — шепнул Элар, отодвигая в сторону ткань моих бикини, насквозь мокрых, словно я под ливень попала.

— Нет.

— Твоё «нет» так церберски смахивает на «да», Вель. Потрись ещё хоть раз о кончики моих пальцев, и я кончу прямо в штаны. Клянусь.

— О, Боже. Нет.

Если бы можно было зажмурить уши, я бы их обязательно зажмурила, чтобы только не слышать этот голос, который по всем правилам, по всем законам моего внутреннего мира и гордости не должен, не должен, не должен меня возбуждать!

Почему он меня не злит? Почему меня не тошнит от него? Почему я, проклятье, теку как похотливая кошка, мечтая об удовольствии, которое этот мужчина, я знаю, может мне подарить?

Лишь этот мужчина.

— О да! — заурчал он мне на ушко и шевельнул пальцами, раздвигая, проникая без труда туда, где его давно-давно уже ждали. Божечки, как же стыдно! — Да, моя хорошая. Вот так. Вот та-ак… Какая же ты узенькая. Сдохнуть можно, как же я в тебя хочу.

— Заткнись, — простонала я. — Замо-а-а-а…

Резко задвигал рукой, доставая и погружая внутрь меня пальцы, с позорно хлюпающим звуком, таким невероятно унизительным и восхитительным одновременно, что я закусила губу и закричала, срывая голосовые связки…

— Сливка, не ори!

Если бы Бро не ткнула меня пяткой в бок, я бы, наверное, так и орала, кончая от рук призрачного любовника. Но она ткнула, и я проснулась, мокрая, как мышь, до предела возбуждённая и злая.

Мерзавец Элар! Просочился в подсознание, на подкорку записался своими коричными феромонами — даже во сне покоя не даёт!

— Сон дурной приснился, прости, — простуженным голосом просипела я и сползла с дивана.

На ватных ногах, придерживаясь рукой за стену, я добрела до ванной комнаты, а там, зажав зубами угол толстого банного полотенца, босой ступнёй притиснув дверь, засунула руку в пижамные шорты и закончила то, что начал церберский Элар в моём церберском сне!

До искр перед глазами и сдавленного скулежа.

А потом долго поливала себя из лейки, устроившись на дне холодной ванны да глотала злые слёзы, не понимая, кого я больше ненавижу, себя за слабохарактерность или дюка-злюка за то, что заставил меня чувствовать всё это, такое жаркое и такое противоречивое.

Спать той ночью я уже не ложилась, уползла на кухню, вскипятила чайник и, прихватив с собой кипяток, пустую кружку и банку с кофе, уползла на улицу. До утра сидела на крыльце, прихлёбывая горький напиток, слушая ночь и старательно отгоняя от себя любые мысли об Эларе.

А потом небо над Славной улицей посерело, и я соскребла себя с мостовой — с трудом, надо сказать!

— Проснись и пой, Велислава, — пробормотала я себе под нос. — Нас ждут великие дела!

Весь день я была так занята, что не то что вспоминать проклятый сон или думать об Эларе, я даже вздохнуть свободно не успевала. Для начала, памятуя о том, как короток рабочий день местных торгашей, я метнулась на рынок. Даже не ради продуктов, которых у нас пока хватало, а чтобы присмотреться, прицениться, узнать, как тут у них всё работает.

И вообще не удивилась, обнаружив резные ряды деревянных прилавков и аккуратненьких старушек в разноцветных платках, лениво предлагавших сонным покупателям свой товар.

Базарные столы ломились от свежих, сочных фруктов. Круглые дыни, арбузы, размерами напоминавшие карету Золушки, виноград, крупный, с тонкой, истекающей сладким соком кожицей, айва, миндаль, инжир, бобы, чечевица, сухофрукты, вино в домашних, оплетённых тонкой лозой, бутылках, и хлеб. Ещё тёплый, ароматный, жадно дышащий прохладой южного утра.

Возле этого-то прилавка я и подвисла.

— Попробовать хочешь? — лукаво поглядывая в мою сторону, спросила махонькая старушка, хозяйка всего этого богатства. Я кивнула: от восторга и предвкушения свело челюсть, а рот наполнился слюной, так что сказать что-то более внятное, чем «мгм-хм-нда», я физически не была способна.

— Ячменный, пшеничный, ржаной. С оливками. С сушёными помидорами. С инжиром. С перцем и грушами. С миндалём. С виноградом.

От каждого каравая она отрезала по тоненькому, прозрачному ломтику и выкладывала на медный поднос, занимавший центр прилавка. Я жадно сглотнула и облизала губы.

— Божечки, да к вам сюда можно на бесплатные завтраки ходить, — пробормотала я, поднося к носу кусочек белого хлеба с тёмными пятнышками сухих фруктов. — Если я у вас всё это испробую, то и к обеду проголодаться не успею.

Старушка по-доброму рассмеялась.

— Я с помидорами возьму ломоть, для сестры. Сколько?

Огромным тесаком женщина щедро отхватила с восьмушку от крайнего каравая.

— Сколько? — повторила мой вопрос и, хитро сощурившись, обронила:

— Ну, халкунт.

— А это не дорого? — засомневалась я. — Я тут недавно совсем, в вашей валюте не очень пока разбираюсь.

— Недорого, — заверила меня старушка, и я почему-то сразу поняла, не врёт. — Бери, не раздумывай.

И тут же ловко завернула краюху в гигантский зелёный лист какого-то дерева.

— Спасибо.

Вынула из кармана монетку, а потом добавила к ней ещё одну лепту и, оглядываясь по сторонам, спросила:

— А как так, что на рынке только женщины работают? Откуда? Мне объясняли, что с женщинами в Атлантиде проблема.

— Проблема? — старушка фыркнула. — Ещё чего! В Атлантиде только одна проблема — это атланты. А с женщинами никаких проблем. Откуда? Если не родятся у них бабы. И правильно делают. С такими законами я б и мужиков рожать запретила.

— Кхм, — глубокомысленно прокомментировала я это экспрессивное высказывание. — А вы тогда как тут? Что-то мне не верится, будто по договору…

Если раньше бабулька смеялась звонким, молодым смехом, то сейчас заржала, как лошадь Пржевальского, аж краюхи на прилавке подпрыгнули, то ли от удивления, то ли от испуга.

— Скажешь тоже! Договор. Не в том возрасте я уже, чтоб со мной договоры заключать. Медузы детей только своим мужикам рожают, тем, кого сердцем выбрали и душой.

Цветастый платочек на голове милой старушки шевельнулся, и из под хлопкового края тугим локоном выпала змеиная голова на упругой шее. Как я от ужаса не заорала — не представляю, лишь кулаки сжала так, что на ладонях полукруглые ранки от ногтей появились.

— А местные знают, что мы на их свободу не претендуем, — продолжила медуза, с понимающей ухмылкой пряча свои живые волосы под платок, — и визы нам спокойно дают. Да и не только нам. В Славое вообще много пришлых баб живёт, из самых разных миров. Мы вот торгуем, кто-то в обслуге, суккубочки популярностью очень пользуются… Много, много народу, врать не буду. Кто по визе, кто по договору.

— А без договора? — спросила я.

— Знаю одну ведьму, — кивнула старушка. — Повезло стать истинной для мага. Хотя обычно ими простушки становятся, из круглых. В ком магии ни капли отродясь не было… А тебе зачем?

— Интересно просто, — пробормотала я. — За хлеб спасибо. Я завтра ещё приду. Ладно?

— Приходи, — согласилась медуза. — Чего уж… Мы тут каждый день. За пару лепт над ценой я тебе про что хочешь расскажу. Меня Кето звать. А тебя?

Я представилась, сказала, что живу на Славной.

Мы распрощались, но домой я не пошла — отправилась в банк, наличку на карточку забросить. Цензуру зарядить, то есть, чтобы можно было спокойно материться, не боясь грозно капающей пени.

Памятуя о наставлениях братцев месяцев, я, понадеявшись, что у местного мага рабочий день начинается с рассветом, нашла нужную дверь и вошла внутрь.

Внутреннее убранство волшебного «банка» больше всего напоминало офис ЖЭКа — деревянная конторка, избитое жизнью кресло, стол заваленный бумагами и маг, лохматый, небритый и в дымину пьяный.

— Жо жа? — прожужжал он, глядя на меня совершенно стеклянными, красными от недосыпа глазами.

— Монет на цензуру закинуть. — И не спрашивайте, как я поняла, что он сказал! — Вот на эту.

— Ж!

Он тряхнул головой и от резкого движения едва не свалился со стула. Я протянула руку. Маг пожевал губу, ладонью потёр глаза, а потом щёлкнул пальцами над моим запястьем и уставился в хрустальный шар, внутри которого клубился белёсый туман.

— М-да, — пробормотала я. — Сивилла Трелони* уже не та.

Но пьяница на мои слова никак не отреагировал. Возможно, он меня даже не услышал. Он молча взирал в шар и долго не произносил ни звука. Я терпеливо ждала. Ничего не происходило. А потом я услышала самый обыкновенный храп и просто задохнулась от возмущения. Пока я тут, как последняя наивная дурочка, результатов жду, эта пьяная сволочь просто спит с открытыми глазами!

Я перегнулась через конторку и стукнула паразита по плечу.

— Эй! Совесть есть?

— А? — всколыхнулся он. — Что надо?

— Ничего! — Ох, как мне не хватало крепкого словца! — После обеда приду, когда протрезвеешь. Алкаш…

Вернувшись домой, я обнаружила, что Бро уже проснулась, привела себя в порядок и собирается куда-то уходить.

— О, Сливка! — обрадовалась она моему возвращению. — Где тебя носило?

— На рынок ходила. — Я положила на стол свёрток с хлебом. — Купила кое-чего к завтраку.

— Здорово! Бери с собой, а то нехорошо с пустыми руками. Сегодня у Чеси завтракаем — у неё кухня самая большая. Заодно и доработаем то, что вчера не успели.

До обеда мы спорили из-за того, какие надписи разместить на пробных майках, а какие оставить в каталоге. Точнее, спорили все, кроме меня. Я все эти фразы вписывала в виньетки незаполненных свадебных приглашений, которые принесла Власта.

— Даже не помню, откуда они у меня, — смущаясь, призналась бывшая работница рекламного агентства, водружая на столик в прихожей Чеси огромную коробку. — Наверное, заказали для кого-то, а заказчик передумал в последний момент.

— Наверное, — пряча глаза, согласилась я и незаметно отодрала адрес и имя покупателя с рыжего картонного бока.

У всех свои тайны, и я последняя, кто станет выступать за их раскрытие.

«Дружбу сексом не испортишь» — в двадцатый раз вывела я чёрной тушью и искоса глянула на Мира. Эту фразочку предложил он. И все, кроме Владки, сделали вид, что не понимают, о чём он. Владка виду не подавала, она и в самом деле ничего не понимала. Она предложила как вариант надписи недвусмысленное заявление «У моего бывшего маленький» (Вы бы видели, каким яростно-торжествующим пламенем в этот момент полыхнули глаза Мира!).

— Не помню, значит не было, — настаивала Власта, а Чеся скорбно советовала:

— Я всё могу, но иногда стесняюсь.

Даже Бро предложила свой вариант — «Даёшь каждому гондольеру по пипидастру!». И только я уныло вписывала фразы в виньетки, ничего не предлагая и старательно не думая ни о чём. Особенно старательно после того, как моя рука, будто сама по себе, старательно начертала на кусочке белого картона одно отчаянно громкое слово: «Хочу».

Когда до меня дошло, что я написала, а главное, почему, я, само собой, воровато огляделась, заметила, что никто даже не смотрит в мою сторону, увлечённо настаивая на своём варианте, спрятала предательскую карточку в задний карман джинсов и предложила:

— Да Бог с ним, народ. Давайте все пять штук напечатаем, разных. Нашли из-за чего спорить. Лучше скажите, как мы всё это продавать станем? Разрешение на торговлю нам получить не нужно?

— Не нужно, — отмахнулась Чеся. — Мы, жители Славной улицы, даже налогов не платим. Блатные мы тут у них — блатнее некуда.

— Блатные… — горько вздохнула Бро, — а по фене ни-ни не смей. И матерок припрячь поглубже. — И столько тоски было в её голосе, что я тут же вспомнила о необходимости ещё раз наведаться к алконавту. То есть, к алкомагу.

Тьфу-ты! В магическую контору, чтобы денег на цензуру положить…

Но пока мы возились с открытками, пока решали, где на Славной выгоднее разместить точку с товаром (Выбор-то ого-го-го! Целых сто метров в длину и три в ширину!), да как вообще всё это будет проходить, пока решали, кто и из чего сделает нам прилавок (у нас у всех руки, как назло, не стой стороны росли, чтобы самим справиться с этой непосильной задачей), пока, когда стало ясно, что кандидатов на эту роль искать негде, орудовали молотком и пилой, приговаривая «глаза боятся, а руки делают», как-то внезапно наступила ночь.

На диван рухнула без сил и без каких-либо посторонних мыслей, почти сразу вырубилась, даже ни разу (здоровьем Брошки клянусь!) не вспомнив об Эларе и сне с его участием…

… Они сами обо мне вспомнили, и сон, и Элар, явились оба ближе к утру. Сон — тягучим маревом, Элар — лёгким, как крылья бабочки, поцелуем.

— Весь день про тебя не думал, — пожаловался он сиплым голосом, а я всхлипнула, уловив в нём перечные нотки возбуждения. — Ни разу не вспомнил даже.

— А я — да, — зачем-то призналась я. — Пару раз… Уйди, прошу, не мучай меня. Ты обещал же…

— Не могу, — жарко выдохнул. — Ты уходи, а я останусь. Сил нет. Третьи сутки не сплю… О двух вещах мечтаю: выспаться и тебя… ну…

— Ну-ну, — фыркнула я, млея и тая в его сильных руках, как мороженое на солнце.

Но он не улыбнулся в ответ. Прижался своим лбом к моему и прошептал нечто совершенно неожиданное:

— Не приходи больше, Вель.

— Что?

— Всеми богами молю, не приходи. Или закончится всё плохо.

Я нахмурилась и поджала губу, не понимая, что происходит. Элар сам заявился в мой сон, а теперь ещё и требует, чтобы я убиралась? Что за…

— Тебе точно не понравится.

— Что?

— Всё! — психанул дюк, не поняв смысла моего вопроса. — Всё не понравится! Потому что всё не так, как ты себе придумала. И это не так, и это, и это тоже, к проклятому цепному Церберу не так!

И при этом тискал и лапал моё тело, так правильно и в таких нужных местах, что я чувствовала себя воском, мягкой глиной в руках мастера.

… В этот раз я проснулась до того, как Бро меня разбудила, но вновь лечь в кровать уже не рискнула. Сердце колотилось, как бешеное, перед глазами всё плыло, а в пижамных шортах вновь разлило свои воды бесконечно огромное озеро Чад. Во рту же, наоборот, пересохло, и я, тихонечко встав с кровати, побрела привычно в ванну.

Кофе той ночью я не пила, до утра рисовала открытки. Раз уж спать всё равно не могу, так хоть пользу причиню себе и окружающим…

И снова я встречала рассвет с медузами-торговками, и снова весь день держалась на крепком, сладком, как сироп кофе, теперь, правда, с трудом сворачивая свои мысли со слов призрачного Элара на действительность.

Открытие кооперативной лавки «Земляне» мы запланировали на ближайший атлантский праздник — День Посейдона, который, если верить более опытным товарищам по несчастью, совмещал в себе день Нептуна и ночь Ивана Купалы.

— Это, конечно, не Новый год, — почёсывая кончик носа, делился своими наблюдениями Мирка. — Новый год тут, как и у нас, в конце декабря. Но празднуют Посейдона здесь так — что дым коромыслом… И у них тут, главное, примета есть, что в этот день нужно обязательно купить что-то новое, что-то уникальное и что-то недорогое. Сувениры от землян, живущих на Славной улице… Девчонки, да мы побьём все местные продажные рекорды, если стиснем зубы и…

Внезапно он выпучил глаза, подавившись собственной мыслью, а потом зашипел:

— Ой, б… б… боже, какие мы овцы, девки! И я главный баран среди вас! Что ж мы дурью маемся? Надо на все майки, раз они у нас уже есть, напечатать «Я встречал Посейдона на Славной. И мою подпись ниже». Мы все пять сотен за сутки продадим, зуб даю… а потом уже, потом, наймём портниху, пусть она нам тоги на заказ шьёт. И открытки тоже! На каждую надо приписать. «С любовью со Славной».

— Не пейте воду, — процитировала я одну из фраз, одобренных большинством для открыток, — в ней рыбы трахаются. С любовью со Славной… Вы так что ли предлагаете?

Народ заржал — и я вместе с ними. А, чёрт его знает! Может, если все смеются, будущий турист-покупатель тоже повеселится и купит…

Но до самого праздника я, на всякий случай, старалась по ночам не спать, урывала минуты для сна после обеда, пыталась закрыть недостаток сна кофе, но… НО! Всё время при этом недобрым словом вспоминала Элара, который, подлец, взбудоражил, обвинил не пойми в чём, и… (про жаркое, влажное, тягучее, как карамель «и» я старалась не думать. Ну его на фиг, такое «и»! Никто не знает, чем оно кончится…)

А потом, наконец, пришёл праздник Нептуна, утро которого я в компании чёрных кругов под глазами и литровой кружки кофе встретила на базаре медуз.

Халкунт — денежная единица Атлантиды. Один бронзовый халкунт равен семи лептам.

Обол — денежная единица Атлантиды. Один обол равен пятидесяти шести лептам.

Феникс — денежная единица Атлантиды. Один золотой феникс равен ста лептам.

Сивилла Трелони — литературный персонаж, героиня серии романов английской писательницы Джоан Роулинг о Гарри Поттере. Профессор прорицания в школе магии и волшебства Хогвартс.