12

Мы закончили перебранку, и я больше не порываюсь уйти, но какого-то черта Раневский не убрал руку.

И я не знаю… схожу ли с ума, или его длинные пальцы с перстнями действительно иногда, как бы невзначай поглаживают внутреннюю сторону моего бедра, пока сам Раневский непринужденно ведет беседу с каким-то мужчиной лет пятидесяти справа от него.

А я… Я сижу и не решаюсь пошевелиться, потому что боюсь что он сильнее сожмет мое бедро и я не сдержу непристойного стона.

Я ж тогда сгорю со стыда.

Ну а пока что я горю от жара его прикосновения, которое разъедает мою кожу сквозь разрез платья и тонкий край чулок.

И это совершенно не уместно, потому что меня окружают родственники Раневского разных возрастов, вплоть до седины в волосах. Со всех сторон женщины и мужчины в строгих платьях и костюмах. Дети. Собака.

Рука Раневского, по-прежнему удерживающая меня за бедро, вдруг сжимается…

Я открываю рот, и с губ срывается беззвучное аханье.

— Ты ужасная актриса, — ворчит Ян мне на ухо.

— А ты ужасный босс, который преувеличивает свою власть над людьми за пределами офиса, — огрызаюсь шепотом, но тут же жалею, потому что его пальцы сильнее сдавливают бедро, и у меня перехватывает дыхание.

Господи, почему этот ублюдок так хорошо ощущается?

— Ты бы вместо своих острот лучше реагировала как моя девушка, а не как ошарашенное полено, — говорит он тихо, и тут в его голосе прорезаются нотки веселья. — К тебе что, никогда не прикасался мужчина?

Сглотнув тяжелый ком смущения, я вскидываю подбородок и приближаюсь нос к носу с Раневским:

— Мужчины меня касались, а вот первобытные безманерные австралопитеки — нет.

Уголок его рта дергается, и эта нервная реакция тут же превращается в широкую улыбку.

— Не пойму, ты флиртуешь или хочешь сделать мне комплимент?

— Я хочу оторвать тебе руку и отхлестать тебя ей по лицу.

Улыбка Раневского становится еще шире. И нахальнее. И я ненавижу то, как на нее реагируют мои внутренности.

Он прищуривается, потирая ладонью подбородок.

— Ну и кто же ты? Австролопитечка? По-моему, мы идеальная пара.

— Я идиотка, которая любит деньги.

Секунду мы смотрим друг другу в глаза, а потом Раневский сжимает мое плечо и придвигает меня к себе. Его горячие губы касаются моего уха и… божечки…

— Тогда выполняй свою роль качественнее, деньгами не обижу, — глубокий низкий шепот проникает в меня грубым жаром, и, клянусь, я на грани, чтобы растечься теплой лужицей у его ног.

Но остатки моего не потекшего разума все же напоминают, что мы не проговорили важные детали нашего жалкого притворства.

— Насколько не обидишь?

Его горячая усмешка касается моего уха.

— Назови свою цену.

— Триста. — Ляпнув, тут же прикусываю язык. Ай, к черту, у них денег хоть жопой жуй. И я добавляю уверенней. — Тысяч.

Он запрокидывает голову и раскатисто хохочет, привлекая к нашей паре внимание. Нет, нет, нет… не делай этого, идиот!

Я ловлю на себе любопытные взгляды его родни и смущенно улыбаюсь им. Поворачиваю голову и встречаюсь с кривой ухмылкой Раневского.

— Хорошо, — говорит он вполне серьезно.

— Четыреста. — Ой…

Раневский ведет языком по верхнему ряду белоснежных зубов.

— Принято.

— Пятьсот. — Я борщу, но это как долбаный аукцион терпения Раневского. Слишком азартно. Я даже бедра сжимаю.

Горячие губы Раневского снова касаются моей ушной раковины.

— За пол-ляма тебе придется раздвинуть свои милые ножки.

Жар волной окатывает шею и лицо.

— И часто ты шантажируешь девушек деньгами, чтобы получить секс?

— Первый раз.

Я медленно поворачиваю голову и оказываюсь в паре миллиметров от его губ.

— Боюсь, вы обанкротитесь, Ян Илларионович, если попытаетесь затащить меня в постель.

— Я до неприличия богат, дорогая.

Ты до неприличия ублюдок.