17

Меня целует самый несносный босс на свете, и делает он это так отменно, что моя сердцевина плачет от потребности в большем.

И я даю ей это, прижимаясь промежностью к железному стояку Раневского. Меня пронзает острой вспышкой, я стону в его рот, и все становится хуже, потому что он заставляет меня принять его низкий рык.

Черт… я чувствую кайф, который не могу описать словами. Он растекается под кожей горячей патокой.

Это настолько хорошо ощущается, что у меня нет сил пожурить себя за то, что прямо сейчас я совершаю самую большую ошибку…

И я знаю наверняка, что пожалею об этом, но это такая вкусная ошибка, брутальная, сводящая с ума замашками первобытного варвара.

А еще он хорошо пахнет и на вкус, как горький шоколад. Я хочу лизнуть его…

Поцелуй прерывается так же резко, как и начался, вот только Раневский не отпускает мои волосы, сталкивает нас лбами, тяжело дышит, в то время как я едва могу сделать вдох…

— Ты чертовски искушаешь меня, — произносит Ян хрипло, облизывается, и мне хочется сжать бедра, но сидя на его коленях это затруднительно. И я просто ерзаю, заставляя Раневского мучительно прикрыть глаза. — Твою мать. Я точно пьян.

— Как ты это понял? — слабо подшучиваю я, неровно дыша.

— Я несу какую-то чушь, — выпускает он со сдавленным смешком.

— О… — выдыхаю тихо. — Обычно ты не говоришь девушкам приятности?

— Обычно подобную хрень несут они.

— Пока ты затаскиваешь их за волосы в свою постель?

Раневский прищуривается и чуть отстраняет меня за волосы.

— Типо того, — воркует он.

— А после ты их так же выкидываешь прочь? — ехидно предполагаю.

— Они знают, на что идут, — предупреждающе говорит он.

Одна его рука по-прежнему в моих волосах, а второй Ян проскальзывает в разрез юбки и обхватывает мое бедро.

Дергает меня на себя, будто хочет прижать еще ближе, но ближе уже некуда.

Эта страстная грубость, ну, как бы она мне нравится. Очень. И именно она толкает меня на очередную дерзость:

— Но они снова приползают к тебе обратно, да?

Раневский больно сжимает мое бедро, и я тихо ахаю.

— Тебе больше идет, когда твой рот закрыт.

А потом он сильнее сгребает волосы на моем затылке и снова целует. Глубоко. Жадно облизывая мой язык своим. Так развязно и влажно… Но какого-то черта Раневский опять отстраняется и не отпускает. Его нос касается моего. Длинные сильные пальцы путаются в волосах.

— Они приползают, потому что я даю им то, чего они хотят, — грубо подчеркивает он.

Как бы жалко это ни звучало, я понимаю, о чем он.

Более того, я собственноручно становлюсь одной из зарубок на его ремне.

Но я знаю на что иду, да?

Я вся дрожу и с трудом перевожу дыхание, облизываю горящие губы.

Раневский следит за движением моего языка, и его рот приоткрывается от горячего вздоха.

Господи, я хочу его рот на других своих губах. О, нет… это просекко сделало из меня жалкую шлюшку. Сердце колотится. Руки сжимают плечи Раневского, обтянутые рубашкой, и я чувствую его каменные мускулы.

— Хочешь еще поговорить о моей личной жизни? — лениво выдает он, не отрывая глаз от моего рта.

Неуверенно мотаю головой, опьяненная происходящим.

Боже, у меня слишком давно не было секса, а в сочетании с алкоголем в моей крови и его сильными руками на моем теле… Черт, я такая слабая.

— Отлично, потому что сегодня я хочу поглотить тебя. Мы же можем добавить один пункт в наш договор, чтобы это не стало проблемой?

— В наш устный тиранический договор, — поправляю я с бешено бьющемся в горле сердцем. — Который меня вынудили заключить.