31

Раневский опускает мою горячую задницу на прохладный стол, и я уже готова растечься, как глазированный сырок на солнце.

Но не могу.

Не сейчас, когда он шарит жадными ладонями под юбкой и смотрит на меня голодным взглядом. Царапает пальцами по воспаленной коже ягодиц и с шипением прижимается ко мне лбом.

Медлит. Тяжело дышит. Будто пытается себя в чем-то убедить, призвать к благоразумию. Но это бесполезно. Я пробовала.

И даже сейчас, пока мы трогаем друг друга, а наши губы танцуют в опасной близости, я чувствую, как внутри меня искрят тревожные сигналы.

Это такое назойливое ощущение… оно будто граничит с паникой и сбивает с толку. Или возбуждает.

Не знаю, мне сложно сосредоточиться на своих ощущениях, когда он так близко.

— Об этом ты фантазировала? — Его глаза опасно блестят. — Или лучше нагнуть тебя над моим столом?

Задыхаясь и дрожа от противоречивых чувств, я комкаю на его чертовой груди рубашку.

Разве может один и тот же человек раздражать и в равной степени заставлять желать его как пломбир на палочке в знойный день?

Тяжело дыша, сдуваю прядь волос с лица.

— Лучше заткнись и трахни меня, пока я не передумала, — огрызаюсь в попытке скрыть свою нервозность.

Но не уверена, что у меня получается.

От одной мысли, что сейчас все случится, я почти впадаю в панику, и мне требуются большие усилия, чтобы не ударить в грязь лицом.

У меня давно не было секса. И вообще он если и был, то довольно редко. Я ведь не могла забыть, как это делается?

Мускул на лице Яна напрягается, когда он сжимает челюсти.

— Считаешь себя здесь главной? — бормочет он и щипает меня за бедро.

— Ай! — Быстро облизываю пересохшие губы. — Я не знаю, просто пытаюсь понять, почему ты не можешь уже сделать то, ради чего мы добрались до этого стола. У тебя венерическое заболевание?

Раневский морщится.

— Что, блядь?

— Я просто предполагаю! — оправдываюсь неловко. — Если ты боишься, что кончишь преждевременно… — Мои глаза округляются. — О боже, или ты уже?

Он угрожающе рычит и сдавливает мои бедра так, что я проглатываю болезненный писк.

— Нужно будет купить кляп для твоего рта, — твердо произносит он и отстраняется.

Мое сердце учащенно стучит, а мелкая дрожь пробирает все тело, когда Ян принимается расстегивать свой ремень.

Бренчание пряжки эхом отдается в ушах, пульс долбит, и я не свожу взгляда с длинных мужественных пальцев в перстнях, которые с ловкостью справляются со своей задачей. Твою мать, почему это так возбуждает?

Едва могу усидеть от нетерпения.

Одним мощным движением Раневский со свистом выдергивает ремень из петель, и моя сердцевина сжимается.

Я не знаю, что он со мной делает и почему мое тело разогревается как реактивный двигатель.

— Надеюсь, у тебя есть презерватив? У меня, конечно, не самые лучшие воспоминания связаны с ними, — нервно тараторю я, видя, как он наматывает ремень на кулак, — но, зная твой послужной список, я бы хотела быть в безопасности…

Но мои слова обрываются, когда он набрасывает ремень мне на шею.

Затягивает и дергает на себя так, будто практикуется в этом каждое чертово утро.

Беспомощно открываю рот, пребывая в смятении от ощущения прохладной кожи, обернутой вокруг горла.

Раневский наклоняется к моему лицу, и его мрачный взгляд, проникающий в самую душу, пугает.

— Давно хотел это сделать, — удовлетворено рычит он, и мое сердце колотится как сумасшедшее.

Давно?!

Я ерзаю на столе, жар волнами разливается по телу, пока Раневский, удерживая меня на поводке в такой близости, что его дыхание обжигает мои губы, свободной рукой начинает расстегивать на мне блузку.

Предвкушая его грубоватые пальцы, соски твердеют, а между ног завязывается тяжелый узел.

Темные, непроницаемые глаза Яна следят за каждой освободившейся пуговицей. И то, как нежно он обнажает мою грудь, напрочь перебивает дыхание.

И как только прохладный воздух касается моих сосков, Раневский наклоняется и втягивает один в рот…

Из меня вырывается стон, и я, зажмурившись, откидываю голову назад.

Можно ли кончить только от ласк груди?

Не знаю, но, кажется, моя сердцевина сейчас самопроизвольно сгорит дотла.

Я совершенно не отдаю отчета своим действиям, когда начинаю покачивать бедрами в поисках трения. И нахожу его, когда Ян приближает прохладный перстень к покалывающему клитору. Ах…

Он давит на самую чувствительную точку и одновременно сводит меня с ума своим ртом, уделяя внимание каждому сантиметру моей груди. А потом он прикусывает сосок и жестче давит на клитор…

— О, Боже… — все, что я успеваю выдохнуть, прежде чем горячая волна накрывает меня.

Выгнув грудь, сотрясаюсь от дрожи, теряя такой громкий крик, какого стены этого офиса еще не слышали.

Оргазм обрушивается с такой силой, что в глазах темнеет, и сквозь гул в ушах я слышу самодовольный приглушенный смешок Раневского.

Если бы могла, показала бы ему средний палец, но сейчас я не контролирую свое тело.

Ян выпрямляется, и сквозь полуприкрытые веки я наблюдаю, как небрежно он стирает со своих губ влагу, а потом тянет меня за ремень к себе. Это так первобытно.

— Покричала ты знатно, — сдавленно подстегивает он.

Вдох. Выдох.

— Не зазнавайся… просто у меня давно не было.

— Как скажешь.

Запыхавшись, мы прижимаемся лбами. Прикрываю глаза.

— Что мы делаем? — шепчу с придыханием.

— Я не знаю, — напряженно произносит он, подцепляя мои трусики. — Но хочу еще.

И я позволяю снять их, слабо отдавая отчет тому, что он сует их себе в карман.