32

— Не забудь о презервативе, — шепчу, задыхаясь на угасающих волнах оргазма. — И надень его покрепче на своего малыша.

Глаза Раневского становятся грозовыми. Но я все еще смутно вижу.

— Ты не умеешь вовремя закрывать свой рот, да?

Качаю головой. И на его лице расползается медленная опасная ухмылка.

Господи, теперь я в полной мере знаю, что такое эйфория.

Облизываю губы, влажная от его поцелуев грудь вздымается, и я понимаю, что тоже хочу еще. Хочу больше.

Без какой-либо прелюдии Раневский дергает меня за поводок, и я буквально сваливаюсь ему на грудь. Ноги не держат. Не успеваю и вдоха сделать, как он разворачивает меня, снимает с моей шеи ремень и вынуждает упереться в стол руками.

— Ложись, — командует он таким низким голосом, что у меня мурашки разбегаются по коже.

Я не подчиняюсь и мою задницу обжигает сильный шлепок. От силы толчка я заваливаюсь грудью на прохладный стол.

Прерывистый стон повисает в воздухе, когда меня лишают свободы и, заложив мне руки за спину, с ловкостью связывают ремнем.

— Признайся, — говорю с придыханием, — ты купил курсы у Кристиана Грея?

За это мне прилетает еще один грубый шлепок, вырывая из меня болезненное шипение.

Раневский неумолим. Он дергает мои связанные руки и рывком прижимает меня к своему твердому телу, причем во всех местах.

— Если ты любишь грубо, просто скажи об этом, Ви, — выдыхает он с жаром на ухо, сжимая мое бедро и нарочно прижимая задницей к своей эрекции. Я прикрываю глаза. Хочу перемотать и еще раз повторить. — Ни к чему провоцировать меня трахнуть тебя как шлюшку.

Я поворачиваю голову, задираю подбородок, и наши губы оказываются в миллиметре друг от друга.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — произношу самоуверенно. — Настолько сильно, насколько я тебя раздражаю.

Раневский запрокидывает голову под сдавленное «Блядь!», а потом обхватвает мою шею рукой и прижимается своим оскалом к щеке, с рычанием царапает скулу зубами и толкает меня обратно на стол.

— Не двигайся.

Тяжело дыша, прижимаюсь лбом к прохладе дерева.

Слышу, как рвется фольга.

Звук расстегиваемой молнии.

Задерживаю дыхание, прикусив губу. И выдыхаю шумно, когда сильные руки Раневского сжимают мои бедра, подстраивая их под себя.

— Тебе стоит изучить матчасть, прежде чем наводить порчу, дорогуша, — издевается этот мудак, но желание огрызнуться испаряется с языка, когда Ян вводит в меня свой член. Всего на пару сантиметров, но этого достаточно, чтобы я заткнулась. — Ты ведь не хочешь лишить этот мир отличного члена?

И тут Ян доказывает, насколько он отличный, одним рывком за бедра насаживая меня на всю длину.

Мой рот распахивается, и я давлюсь собственным стоном и одновременно хнычу, разрываемая смесью ощущений, которые грозят вспыхнуть ярким пламенем.

Раневский не выходит, будто и сам намерен разорвать меня на куски. Я хочу пошевелить бедрами, но они тут же попадают в жесткую хватку.

— Не двигайся, блядь, — сдавленно рычит он, будто ему требуется время, а после с шипением выходит из меня и снова резким толчком врезается в самую сердцевину моего удовольствия.

Глаза закатываются, и я впиваюсь ногтями в ладони, боясь утонуть в окутывающей темной эйфории.

— О, боже, — срывается то ли мольба, то ли стон с моих губ от очередного жесткого толчка.

Но это не тот ритм, который мне нужен.

Повернув голову и прижавшись щекой к столу, я бросаю провокацию, как подожженую гранату:

— А я-то думала, что раздражаю тебя.

— Ну что за стерва.

Его придушенный смешок сгущает воздух вокруг нас, и Ян с мрачным ругательством хватает меня за связанные руки и начинает трахать жестко и глубоко.

И пошло все к черту, но у него действительно отличный член.

Кабинет заполняют влажные порочные звуки, но все вокруг заглушает грохочущее в груди сердце.

Шлепок крепких бедер о мои вырывает из меня стоны, которые теряются под его гортанным рычанием. Моя кожа горит под грубыми ладонями, он трогает меня, прогибает, сжимает и своими неумолимыми толчками превращает в сплошное месиво.

Я задыхаюсь от переизбытка ощущений, которые, подобно искрам, беспощадно заполняют всю мою темную пустоту светом, горячим и сверкающим.

В груди все сдавливает, горло сжимается, и я борюсь с желанием сказать какую-нибудь глупость, о которой обязательно пожалею. Например, о том, как мне хорошо с ним…

И спасибо, что Ян чисто физически не оставляет мне такой возможности.

Раневский трахает так сильно, что я врезаюсь в этот проклятый стол, мне больно, и в то же время я чувствую собственную влагу на бедрах, стоны рвутся из меня, разлетаясь эхом, живот скручивает напряжением, набухшие соски трутся о жесткую столешницу, и я вот-вот кончу.

Оттопыриваю задницу и расставляю ноги шире, с пронзительным криком встречая каждый чертов толчок его мощных бедер.

Его властные руки пробираются под меня, обхватывают грудь и сминают с нежностью, которая противоречит жестким толчкам.

Он щипает меня за соски, и я падаю с обрыва в самое пекло оргазма.

Поднявшись на цыпочки, выгибаюсь и кончаю так, как до этого не кончала никогда.

У меня темнеет в глазах, голос срывается и, если бы не крепкая хватка Раневского, я бы уже стекла с этого стола на пол в сумасшедших конвульсиях.

И только когда они стихают, я смутно осознаю, что он возобновляет движение бедрами, но на этот раз медленно, проникая с решительностью завоевателя моего тела.

Это безрассудно. Но я не хочу, чтобы он заканчивал со мной, и даже входящий звонок на его телефон не позволил прерваться чувственным уверенным толчкам, которые начинают набирать обороты, вызывая во мне щекочущее напряжение, обещающее еще один оргазм.

И я не знаю, кого он захватывает первым, меня или Раневского, который врезается в меня с тихим рычащим стоном и падает сжатыми кулаками на стол.

Грохот перстней о дерево окунает меня в мой собственный интенсивный оргазм, который смывает все вокруг, оставляя лишь мое истошно бьющееся сердце, придавленное тяжестью тела Раневского.

На мгновение он расслабляется, сипло выругавшись возле моего уха.

Зажмурившись, я впитываю волшебство этого мгновения, которое слишком скоро превратится в прозрачную пыль.

Я знаю это.

И Раневский подтверждает мои опасения, когда плавно отстраняется и меня обдает колючим холодом.

Я остаюсь лежать на столе.

Сквозь гул в ушах слышу, как он снимает презерватив, бросает в урну и застегивает ширинку.

Судорожно сглатываю, совершенно не зная, как после трех оргазмов подняться на ноги.

И когда Раневский аккуратно опускает мою юбку вниз, у меня замирает все в груди.

Лежу неподвижно, пока он медленно высвобождает мои руки, одновременно поглаживая следы от ремня, будто извиняется за свою грубость.

Но все заканчивается, как только Ян быстро отходит, предоставляя мне свободу.

Еще несколько секунд я лежу на его столе, не в силах пошевелиться: руки онемели, тело дрожит, а колени сейчас напоминают желе.

И все же каким-то чудом я выпрямляюсь и подрагивающими пальцами поправляю на себе блузку, но они замирают от фразы, брошенной мне отстраненным голосом:

— Я дам тебе время прийти в себя.

Слышу шаги, а за ними хлопок двери.