44

Знаете, я слишком много думала о мести и совершенно не думала о собственных чувствах, когда соглашалась на всю эту авантюру.

Хотя это скорее сомнительное согласие, но все же с каждым шагом по причалу мне все больше становится тошно.

И не только от обмена любезностями и шумной компании. А от ощущения, что я могу провалиться на самое дно своей фобии, но мне не позволяют о ней подумать, когда начинают обнимать, будто я часть этой семьи. Я в растерянности!

Здесь все: бабушка, дед, придурошный братец с какой-то девкой и Луиза, звонкий смех которой скрипит на зубах как песок.

Я смотрю, она тут на хороших счетах. Сначала Артур тискает ее в объятиях, затем она обменивается приветственными поцелуями в щеки с бабушкой Раневского. Даже дед чуть ли из трусов перед ней не выпрыгивает, когда помогает ей забраться на трап, ведущий к яхте.

К шикарной яхте. Она красива во всех смыслах. Солидная и огромная, покачивающаяся на легких волнах. Белоснежная как с картинки. С тонированным остеклением. Одним словом, роскошная. И я благодарна ей, что она перетягивает мое внимание и помогает игнорировать зуд под кожей, причиной которого стала всеобщая любимица Луиза.

С чего вообще я так цепляюсь за нее? Меня абсолютно точно не должно волновать, как к ней относится вся родня Раневского и он в том числе. Я здесь из-за своего косяка, завтра я снова забуду обо всех этих людях.

— Долго будешь глазеть? — раздается недовольный бубнеж рядом, а потом широкая спина Раневского загораживает мне вид, и он с легкостью забирается на трап и поворачивается ко мне, протягивая руку.

Мамочка родная, что за джентльменская фальшь? Я ведь знаю, что он не такой.

Ян раздраженно вздыхает:

— Невеличкина. — Его голос звучит резче, заставляя нервную энергию во мне закипеть с новой силой. — Не трать мое время.

Я напрягаюсь, но не от его снобистского тона. А от мысли, что мне нужно пройти по трапу над водой.

Разумеется тебе нужно! Яхта и вода — неразделимые вещи, идиотка!

Сердце гулко стучит в груди в довесок к истерично заработавшему мозгу, напоминает мне о том, что я не умею плавать.

Господи, о чем я вообще думала, когда мерила долбаные купальники?

«О синих яйцах Раневского», — подъебывает внутренний голос.

Действительно. О чем же я еще могла думать? Явно не о своей боязни воды.

Не то чтобы я прям боюсь, но плавать действительно не умею, и этот факт сейчас становится самой настоящей преградой. Но придурку передо мной ведь не понять, да?

Мой взгляд падает на его протянутую жилистую руку, и в напряженных жилах я прям читаю нетерпение этого козла.

Тяжело сглатываю.

Смотрю на длинный трап, который хоть и выглядит крепким, но все равно не внушает доверия. Еще раз сглатываю и мечу взгляд к протянутой руке помощи.

Что априори сомнительно, учитывая, кто хозяин этой руки.

Он скорее хочет провести меня в ад, а не помочь переступить через страх.

Я смотрю на нее слишком долго, потому что мозг в целях защиты переключается на другие, совершенно не нужные вещи!

Например, как эта самая рука шлепала меня по заднице, оставляла жгучие следы на коже…

Твою мать! Хватит, Невеличкина!

Но эффект от всплывших в памяти картин неумолимо достигнут, и я поджимаю пальцы на ногах, прям до боли, чтобы заглушить вспыхнувшие глупые ощущения между бедер, но тут терпение Раневского расходится по швам…

Выругавшись себе под нос, он спускается по трапу, чтобы схватить меня, но я по инерции отбиваю его руку.

— У тебя, блядь, какие-то проблемы? — рыкает он на меня, выглядя чертовски психованным и злым. — Чем скорее мы отплывем, тем скорее вернемся. Думаю, это также и в твоих интересах?

— О, неужели твоя снобистская задница решила поинтересоваться о моих чувствах, — огрызаюсь я вполголоса. — Но да, у меня проблема! Я боюсь воды и не умею плавать!

— Ну конечно же, блядь, ты боишься, — бубнит он себе под нос со сдавленным разочарованным смешком и проводит ладонью по лицу, будто пытается хоть как-то взять себя в руки. И у него почти получается. Почти. — Не волнуйся, топить тебя никто не собирается. Поднимайся. Живо.

А вот мне кажется, что кое-кто с удовольствием бы меня утопил.

Вздохнув, смотрю на вновь протянутую ладонь, закусываю нижнюю губу, будто хочу раскусить свой страх, который кажется глупым и детским, и каким-то чудом у меня почти получается преодолеть подкатывающую к горлу панику. Почти.

Но Раневский оказывается быстрее, и в следующее мгновение я уже пялюсь на его тупую задницу, закинутая ему на плечо.

Взвизгнув, рассеянно придерживаю руками шляпу, чтобы не свалилась, что как бы сложно, учитывая, что нужно еще не уронить очки и сумку.

— Поставь меня обратно… — Дыхание застревает в горле, и я с запозданием начинаю дергать ногами. — Ах…Шлепок по заднице иглами рассыпается по коже.

— Не беси, — цедит Раневский вполголоса и, развернувшись поднимается на трап.

А я с ужасом замечаю мелькающую между реек воду. Она не прозрачная и в ней не видно дна.

Зажмуриваюсь.

Я бы закричала, если бы могла, но его плечо вдавливается в живот так, что я могу только пыхтеть и открывать и закрывать рот, как выброшенная на берег рыба.

Подпрыгивая на плече Раневского из-за его размашистого шага, я прикладываю все усилия, чтобы не забыть как дышать.

Учитывая, как трап шатается под тяжестью наших тел, мне хочется потерять сознание, но тут, как щелчок курка, мое внимание переключается, когда я слышу присвистывание его придурошного братца.

— Вот это страсти! Может, вам сразу в каюту для молодоженов?

Я даже не успеваю разозлиться, потому что Раневский делает это за нас двоих, сильнее впиваясь пальцами в мои бедра, а опуская меня на что-то твердое.

Высокая танкетка играет против меня, нога подкашивается, и мне приходится ухватиться за Раневского, чтобы не рухнуть.

Короткое болезненное ощущение пронзает лодыжку, но я не подаю вида, натягивая улыбку, и взволнованно поправляю шляпу. Разумеется, все взгляды присутствующих обращены на нас.

— Янушка, откуда у тебя такие варварские манеры? — резонно отчитывает Сусанна Валерьевна своего внука.

В яблочко, бабуля!

— Пусть развлекается молодежь, идемте, я голодный как волк, — ворчит дед Раневского и первым скрывается в салоне яхты, который больше напоминает гостиную реальной квартиры.

Артур же задерживает на нас взгляд, жуя жвачку, и подмигивает нам, прежде чем последовать за всеми остальными.

Я тоже собираюсь сделать шаг, но меня останавливает рука, обвившаяся вокруг талии.

— Что еще? — огрызаюсь шепотом, впиваясь взглядом в Раневского.

— Нужно снять обувь, — кивает он в сторону, я прослеживаю направление и вижу коврик с аккуратно расставленной обувью. — Палуба изготовлена из красного дерева, и дед очень щепетилен в это вопросе.

— Ну ладно, без проблем, — произношу я спокойно. Наверное, потому что Раневский впервые не гаркнул, не рыкнул и не выругался бранным словом, а сказал что-то человеческое.

Это сбивает с толку. И я в такие моменты не знаю, как себя вести с ним. Поэтому молча сажусь на мягкий диванчик, встроенный в нишу судна, и принимаюсь развязывать шнурки.

И если с первым шнурком я справляюсь, то на второй ноге происходит какая-то херня и я начинаю нервничать, потому что там затянулся узел.

— Твою мать, — вырывается из меня раздраженно, пока я судорожно пытаюсь справиться со шнурком, и тут мои пальцы накрывают большие ладони с перстнями.

В шоке вскидываю голову и встречаюсь взглядом с Раневским, который встал на одно колено, чтобы… помочь мне?

Он первым опускает взгляд, чтобы заняться узлом, а я… я сижу притихшая как мышка. Потому что ощущение тепла его ладоней сбивает все мои базовые настройки.

Пульс колотится в горле, когда Ян проводит большим пальцем по ремешкам, которые чуть вдавливаются в кожу от его прикосновения, и все… мурашки с радостными возгласами разбегаются, начинают кружить хороводы, как девицы с платочками.

Раневский в два счета справляется с проблемой, но так медленно разматывает шнурки, обернутые вокруг голени, что жар неумолимо разливается у меня между ног.

А потом Ян осторожно вынимает мою ногу из босоножки, вынуждая почувствовать себя Золушкой.

Наши взгляды опять встречаются, что-то тлеет на дне его черных зрачков, и я боюсь пошевелиться, потому что риск превратиться в тыкву в его глазах, когда вернусь в реальность, слишком велик.

Мы оба сглатываем, и, поднявшись на ноги, Раневский первый разрушает необъяснимую тягу, которая только что шептала звала нас, как мерцающая волшебная пыль. Я не знаю, что это было, и не хочу знать.

— Идем. — Он прочищает горло, возвращая себя к моему любому командному тону мудака. — В следующий раз выбирай более подходящую обувь.

Следующего раза не будет!