68
Идет пятнадцатый день моей скучной фиктивно-замужней жизни. И я пытаюсь найти себе хоть какое-нибудь занятие, но по итогу получаю только нескончаемые звонки по вакансиям и приглашения на собеседования, всего пару штук, правда, но все до единого безуспешные.
Раневский будто проклял. Ему не понравилась моя идея стать чуточку независимой от него. Цитирую: это не престижно для жены Раневского. Так что мне было велено не позорить царскую фамилию. Которой как бы у меня нет, но будет же? Поэтому единственное, что помогает мне не стухнуть от безделья, — пробежки, ну и вечера… вечерами мы обмениваемся с Раневскими порциями яда. Увлекательный аттракцион.
И было бы все более сносно, если бы этот говнюк поддержал меня хотя бы в питании. Но нет же, жрет все, что не приколочено.
И ему все равно, сверкает своими кубиками и задницей, будто не поглощает все эти жирные вонючие бургеры, сочную пиццу, суши, будь они не ладны, и когда у него есть время на готовку, то авторскую пасту с сыром, сливками и всякими другими добавками к соусу, которые я не могу себе позволить на постоянной основе.
Даже если я буду семь дней в неделю наворачивать марафон вокруг района, все равно нет! Так устроен мой организм. Я, конечно, могу себе позволить насладиться вкусняшками, но ограниченно и временно, потому что, в отличие от Раневского, у которого вместо желудка бермудский треугольник, мне достаточно просто понюхать, чтобы навлечь на себя неприятности в виде лишних килограммов.
Подобные вещи для моей фигуры не шутки, так что я, пожалуй, поберегу ее… по крайней мере, меня она сейчас полностью устраивает. Но когда ты пятнадцать дней ешь только яйца, творог, курицу и гречку с овощными салатами, а напротив тебя поглощают наивкуснейшую, ароматную еду, которую тебе нельзя, то кажется, что крыша начинает ехать.
И сейчас, сидя в гостиной за просмотром отстойного боевика, я стараюсь не подавиться слюной, пока Раневский точит пиццу.
Сочную, жирную, с тянущимся сливочным сыром… Я даже не отдаю себе отчета, что меня клонит в его сторону, и Ян, заметив это, дергается, но не очень осторожно…
— Мля-я-я, — стонет он вдруг, оттягивая футболку, на которую упала колбаска пепперони. Двумя пальцами снимает ее с себя и возвращает в полупустую коробку, туда же кладет недоеденный кусок пиццы и встает. Тычет в меня пальцем и угрожающе прищуривается.
— Не вздумай тронуть. Я все посчитал.
Сморщив нос, показываю ему средний палец.
— Даже этот кусочек колбаски.
— Больно надо.
— Я тебя предупредил. Рискнешь, и твоя принципиальная задница нарвется на неприятности.
— Засунь свои извращенные фантазии куда подальше.
Ухмыльнувшись, Раневский уходит, стягивая на ходу испачканную футболку. Ему, кстати, идет этот домашний стиль со спортивками. Так он менее пафосный, но все такой же самовлюбленный говнюк. И сексуальный… О, нет, нет, нет, лучше сосредоточимся на пицце.
И тут начинается самое сложное. Поединок. Я наедине с мягким ароматным тестом и манящей колбаской, в моей голове даже включается экшен-музыка, а мир сужается только до меня и этого маленького соблазнительного кусочка.
Закусив нижнюю губу, отворачиваюсь и как мантру вторю:
Сила воли, приди. От лишних килограмм убереги.
Набираю полные щеки воздуха и выдыхаю:
— Пу-пу-ру-пу-пу…
Так, соберись! Ты хочешь сохранить свою задницу упругой и сочной, а талию тонкой?
Да!
Тогда подбери свои слюни и даже не смотрю в сторону этого биомусора! Ты не слабачка!
Да!
И ты не будешь вестись на дешевые провокации!
Да!
Втягиваю грудью воздух и выдыхаю. Горло дергается от того, как я сглатываю слюну, и, мне кажется, я достаточно отрезвела от голода, но, когда снова поворачиваю голову в сторону пиццы, в глазах мутнеет, а потом перед ними начинает плыть бесконечная бегущая строка: ЧИТМИЛ!
Не ведись, не ведись, не ведись… А-а-а-а-а…. Нахер все!
Порываюсь к коробке и запихиваю в себя половину куска, получая оргазменный удар по голове.
Я даже прикрываю глаза и расплываюсь по спинке дивана, медленно смакуя первый кусок. Господи! Ну почему это так вкусно…
Мои вкусовые сосочки плачут от счастья, и я даже не замечаю, как этот маленький кусочек исчезает из моих рук.
Осталась только корочка, которую я никогда не ем. Сглатываю и кошусь на последний кусочек, не считая объедков Раневского. К ним же присоединяется моя корочка, и я нахально беру еще один кусок. Кусаю и мычу от удовольствия…
— Ну я так и думал, — саркастичный голос обухом прилетает по голове, и я едва не давлюсь. Встречаюсь взглядом с Раневским, который решительно приближается ко мне. — Положи на место мою пиццу и готовь свою лживую задницу к порке.
Мои брови ползут вверх, я быстро заталкиваю пиццу себе в рот вместе с корочкой и срываюсь с места.
Раневский делает то же самое, но я успеваю перепрыгнуть через диван и дать по пяткам. Хочется рассмеяться, но у меня полный рот пиццы! И от этого еще смешнее, потому что мои щеки раздуты, как у хомяка.
Я прикрываю рот ладонью и очень стараюсь все проглотить, но это сложно, когда за тобой несется озабоченный мудак.
Я оббегаю вокруг дивана, и мы замираем по разные стороны, пытаясь отдышаться, а я наконец проглатываю еду и, облизнув пальцы, с облегчением перевожу дыхание.
Раневский нервно выпячивает нижнюю губу языком и опирается руками о спинку дивана.
— Ты лицемерная сучка. Мне пришлось пичкать себя этим дерьмом почти две недели!
Мои глаза округляются.
— Что?! То есть ты все это время делал мне на зло?!
— Всего лишь демонстрация, каково жить в ограничениях, когда рядом есть ходячая провокация.
— На какие ограничения ты намекаешь?!
Он хищно прищуривается.
— На те самые.
И перепрыгивает через диван так резко, что я не успеваю среагировать. Он ловит меня, но потом сам же спотыкается о мои ноги, и мы летим на пол.
С визгом зажмуриваюсь, ожидая удара, но только подпрыгиваю на Раневском.
Его стон царапает по макушке, и, открыв глаза, я быстро оцениваю обстановку, а не обнаружив никакой травмы, быстро встаю со стонущего от боли Яна, но и шага не успеваю сделать: подсечка под колени, а в следующую секунду эта скотина уже на мне.
Мы задыхаемся от частых вздохов, мои губы трепещут напротив его, и мой взгляд мечется от его рта к горящим глазам.
— Раневский… — судорожно выдыхаю. — Контракт.
Жалкое напоминание. Потому что я с ужасом понимаю, что хочу, чтобы он нарушил его сейчас. Но я ведь не могу сдаться первая? У меня миллиона нет…
— Или ты хочешь сделать меня богаче на миллион? — Пытаюсь улыбнуться, но Ян распинает меня под собой и вдавливается стояком в мою промежность так, что я растягиваю губы в форме буквы «О».
Он скалится, довольный собой.
— Такой ты мне нравишься больше.
И вдавливается еще раз, прижимаясь носом к моей шее, которую я выставляю ему как мартовская кошка, которую пожмякали за задницу.
— Я смотрю, у нас сегодня послабление в диетах? — мурлычет он напротив моей пульсирующей венки. — Думаю, мы можем придумать, как обойти твое глупое правило в контракте. — Он облизывает горло и все… я улетаю. И как сквозь эхо слышу его издевательское «Поцелуи же не запрещены?».
О чем он? Господи, я так поплыла, что уже ни черта не соображаю.
Это нормально так реагировать? Он едва касается меня, а в голове уже шарики за ролики и сердце долбит как ненормальное, отдаваясь пульсацией в самых чувствительных местах. В этой пицце был афродизиак или что?
Раневский шумно втягивает мой запах за ухом и с рычанием сползает по мне ниже. Задирает футболку и ведет носом по моим ребрам, а у меня перехватывает дыхание.
— Будет справедливо, если я тоже урву себе кусочек, — воркует он и, дернув футболку выше, обхватывает ртом мою грудь поверх лифчика, вынуждая меня закатить глаза.
Его низкий стон обжигает ареолу, и он с рычанием переключается на другую грудь. Кусает, лижет, сосет… Меня накрывает такой эйфорией, что я забываю о своем достоинстве и выпячиваю грудь, как гребаная попрошайка. Еще, умоляю, еще…
Но грохот в дверь прошибает нас обоих, как дефибриллятором. Раневский отрывается от моих сисек и встречается со мной осоловелым взглядом.
— Ты кого-то ждешь? — шепчу я с придыханием.
Грохот повторяется, и Ян в считанные секунды встает с меня. Кое-что тоже прилично стоит, оттягивая его спортивки.
Я приподнимаюсь на локтях, едва дыша, голова кружится, и я даже не пытаюсь подняться. Думаю, мои коленные чашечки сейчас больше напоминают желе.
Раневский взъерошивает волосы и, будто придя в себя, припечатывает меня тяжелым взглядом.
— Лежи здесь и не вздумай прикрыть свои сиськи.
Тяжело дыша, я смотрю на свою вздымающуюся грудь с влажными и твердо стоящими сосками.
А потом снова смотрю на Раневского, который поправляет стояк, и мне кажется, что если он попробует его отпустить, то сломает… поэтому он ловко направляет его вверх так, что блестящая головка высовывается из-под резинки спортивок. Оу май…
Затем он сдергивает с меня свою футболку и быстро прикрывает свой торчащий свисток, надевая ее. Ну выдающаяся длина, ничего не скажешь.
Еще один грохот по двери вынуждает Яна сорваться с места, а я присаживаюсь, немного шокированная: кто так яро хочет испортить дверь Раневского?
— Дед?! А ты че тут…
Твою ма-а-а-ать!
Подрываюсь и бегу в спальню, и на этот раз надеваю свою футболку, чтобы выглядеть приличнее.
Порываюсь обратно, чтобы прибраться в зале, но краем уха слышу, как голоса приближаются:
— Дед, дед. Пришел тумаков раздавать. Где он?
— Кто? — Раневский в ахере.
— Конь в пальто. Братец твой. Устроили мне тут кардебалет с невестками, думали…
Дед Раневского спотыкается на полуслове, увидев меня.
— Здравствуйте, Леонид Августович, — лепечу я нервно, поправляя волосы.
— Здравствуйте, — кивает он и, взяв трость покрепче, переводит прищуренный взгляд на внука. — Эт че? — Дергает головой на меня. — Живете, что ль, вместе?
Ян, как пацан пятнадцатилетний, весь покраснел.
— Дед, ты чего, мы ж так-то свадьбу планируем, любим друг друга. Дату просто пока выбираем…
— Любите, как же, — фыркает он, проходит мимо меня в гостиную, злой, дерганный, и усаживается на диван.
Косится на остатки пиццы, и я подбегаю и быстро убираю коробку с извиняющейся улыбкой.
Переглядываюсь с Яном, который нервным взглядом указывает мне в сторону кухни.
Знал бы твой дед, что ты тут пару минут назад вытворял… за объедки бы переживал в последнюю очередь.
И снова я улавливаю ворчание деда:
— Так же любите, как и братец твой со своей Ксю? Тьфу! — машет он рукой. — Бестолочи.
Может, чаю ему заварить? Термопот все-таки вещь незаменимая. Быстро принимаюсь за дело. У меня как раз с мелиссой куплен, успокаивающий.
— Дед, да в чем дело-то?!
— Артур отменил помолвку.
Ого…
— Это как?
— Так вот и мне интересно, что это за финдиперсдные выкрутасы. Я уже там связи начал налаживать, у Ксю-то семья, оказывается, выдающаяся, в бизнесе нам на руку, там целая империя поставок из-за рубежа, а он мне каблучками топает. Не готов он к семейной жизни вдруг оказался. Юродец нахальный. Теперь силой женю. — Дед грозно бьет тростью по полу. — Опозорить решил? Совсем страх потерял.
Спешу с чашкой в гостиную.
— А вы не нервничайте так, Леонид Августович. Вот лучше чайку попейте.
Он прищуривает один глаз и хмурит седые брови:
— Чайку? Да с вами меньше трех звезд ничего не поможет. Неси чего покрепче!