85

Почему в моей жизни все постоянно происходит через жопу?

Я ведь и не хотела никуда идти, а в итоге сижу в довольно людном ресторанчике с тем, кого вообще предпочла бы не видеть.

Единственное, что спасает всю ситуацию, так это то, что я внезапно обнаружила в себе животный аппетит, и да, том-ям здесь на десяточку и в меру острый, прям то, что помогло мне отвлечься от скребущего в груди раздражения.

Хотя есть под тяжелым пристальным взглядом Раневского не самое приятное занятие. Я каждый раз боюсь, что один из роллов застрянет прямо посередине горла вместе с запеченой мидией.

Мы не говорим. И хотя я и стараюсь избегать его взгляда, все равно знаю, что он ничего не ест. Вместо этого он прожигает во мне дыру всем своим напряженным присутствием.

А я, несмотря на то, что наелась еще ролл назад, заказываю десерт, потому что это нелепое молчание можно вынести, только делая вид, что ты чем-то занят.

Так вот я занята вкусным тирамису, а Раневский, ну я не знаю, наверное, пытается вскрыть мою черепную коробку тантрической открывашкой. Впрочем, удачи ему. И мне, потому что я больше не могу есть.

Отодвинув немного от себя недоеденный десерт, я откидываюсь на спинку стула и, игнорируя беспокойство, расползающееся по коже, встречаюсь с взглядом Раневского.

Жестким. Настолько, что я удивлена, почему он не прожег меня, как это сделал бы лазер с самым прочным материалом в мире.

Проходит всего секунда в его плену, а у меня уже зарождается под веками нервный зуд.

— Что? — не выдерживаю я, опуская глаза на его губы, сомкнутые в твердую линию, будто он сдерживает себя.

Еще один факт, почему меня бесит этот мужчина. Даже на расстоянии метра я чувствую через все статическое электричество, натянутое между нами невидимой паутиной, его горячую энергию, направленную исключительно на меня.

А потом он поднимает руку и показывает на свою губу.

— У тебя крем.

Я распахиваю рот со смущенным вздохом. То есть все это время он видел, что я испачкалась, и молчал?! Или что? Так сложно было сказать сразу?

Сжав мягкие подлокотники стула, я высовываю язык и нарочно слизываю с другой стороны.

— Все?

Он царапает зубами по нижней губе и мрачнеет.

— Нет. Но если ты продолжишь показывать свой характер, я слижу его сам.

И это настолько доходчивая угроза, что я больше не рискую дергать тигра за усы и беру салфетку.

Последнее, чего я хочу — чтобы Раневский приближался ко мне и касался меня.

Потому что какого-то черта мой мозг мгновенно забывает, какой он мудак. И, если бы не прервавшая нас Соня, я уверена, что клюнула бы на всю чушь, которую он влил мне в коридоре моей квартиры.

Я в жизни не поверю, что такая акула, как Раневский, откажется от бизнеса ради того, чтобы что-то доказать девчонке, которую он пару раз трахнул. Я ничего не упустила из архива нашей истории?

Вообще-то он казался искренним, и, повторюсь, я почти купилась на его внезапный порыв нежности, но сейчас мой мозг проветрился и наваждение спало.

А что, если он вдруг и правда рассказал деду?

Что, если это не стало ужасной новостью для него? Ну конечно же не стало… Леонид Августович ведь так просил внука.

И что, если теперь, узнав о ребенке, которого зачал его внук, он захочет забрать его себе? Чтобы воспитать с золотой ложкой во рту, достойную смену его двум внукам?

Что, если теперь новость о моей беременности не вызывает ужас у Яна, а наоборот открывает перспективы?!

Ну точно! Точно! И именно поэтому он вдруг явился и начал нести всю эту чушь. И именно поэтому он больше не обвинял меня ни в чем и не заикался о том, что не готов к ответственности. Просто невероятное перевоплощение прям! Чудо! Ян Раневский, кажется, готов стать отцом!

Все эти мысли пробираются в мой мозг, как злые пауки, они царапаются, щекочут лапками там, где мне не достать, и сводят с ума.

Я еще не уверена в своих чувствах к зачатой во мне жизни, но прямо сейчас хочу защитить ее. Неосознанно тянусь к еще плоскому животу и накрываю его, тревожно поглаживая пальцами.

С их деньгами надурить меня им ничего не стоит. Они дождутся, когда я выношу ребенка, и… заберут. Точно также, как Раневский забрал мое глупое сердце и оставил после себя зияющую дыру в груди.

— Ты в порядке? — тягучий голос Раневского возвращает меня в реальность.

— Я… д-да.

Он внимательно изучает меня, явно сомневаясь в моем невнятном ответе. А затем выцепляет взглядом кого-то и, подняв руку, выкрикивает: «Воды!»

Через мгновение передо мной появляется стакан, и в него вежливо наливают минеральную воду. Я выпиваю залпом, закрываю глаза и умоляю свое дыхание успокоиться.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Да, — отвечаю немного раздраженно.

— Ты выглядишь не очень. Врач что-нибудь говорил тебе?

И тут я распахиваю глаза. Врач? На самом деле я еще у него не была. Только сдала анализы и получила результаты, с которыми должна была еще пару дней назад пойти на УЗИ, но струсила.

Вообще-то я была в ужасном состоянии и просто не хотела куда-нибудь выходить из квартиры, но, по-моему, это одно и то же.

— Со мной. Все. В порядке.

Раневский сощуривается. Выдерживает напряженную паузу, но опять повторяет как заезженная пластинка:

— А что говорит врач о твоем состоянии?

Мне не нравится его внезапная заинтересованность, особенно не нравится после всех моих тревожных мыслей. Потому что это все только усугубляет.

— Я еще не была у врача. Все? Допрос закончен? — не удерживаюсь от колкости, и она попадает прямо в цель, искажая красивые губы Раневского в странной эмоции.

— Нет. Не закончен. — Твердость его голоса берет меня за горло. — Ты больше недели назад узнала о беременности и до сих пор не ходила к врачу?! Ты вообще адекватная?!

Я моргаю в шоке от его бурной реакции. Будто… будто ему не все равно.

— А тебе что до этого?! — завожусь я.

— Ну, наверное, то, что ты беременна моим ребенком?

Сердце трижды бьет меня наотмашь. Вот! Во-о-от!

Я уговариваю себя не психовать и не устраивать скандал, но мои нервы, как маленькие пузыри с кислотой, лопаются и обжигают.

Стиснув мягкие подлокотники до онемевших пальцев, я подаюсь вперед и шиплю каждое слово вполголоса:

— То, что ты потыкал в меня своим членом, а после испугался последствий и отреагировал, как подлый трус, не делает из тебя отца. И уж точно это не дает тебе права являться ко мне и напоминать о том, что этот ребенок твой.

У Раневского дергается глаз, и я вижу, сколько усилий он прикладывает, чтобы не запрыгнуть на наш любимый аттракцион и не разнести этот милый ресторанчик.

Но его молчание меня устраивает, и я твердо нажимаю на вызов официанта. При этом схлестываясь взглядом с Раневским. Боковым зрением замечаю приближающиеся к нам черные брюки официанта и говорю прежде, чем он успевает проявить профессиональную вежливость:

— Счет, пожалуйста.

У Раневского вспыхивают глаза, и я буквально вижу в этом темном пламени его шкворчащее раздражение.

— Хорошо. Оплата будет наличными или картой?

— Картой! — в один голос отвечаем мы.

Секунду официант мешкает, а потом все же уходит за счетом. И мне все равно, как мы выглядим со стороны, потому что у нас сейчас накал на двести двадцать.

— Даже не вздумай. Поняла? — угрожающе давит Раневский. — Заплачу я.

— Ты можешь плакать сколько хочешь. У нас не свидание. А твои подачки мне не нужны.

Он сжимает пальцами переносицу, будто ему больно. А я лезу в сумочку за картой, но, когда официант подходит с мобильным терминалом, я даже не успеваю взмахнуть рукой, как Раневский подрывается, выхватывает аппарат из рук официанта и прижимает к нему платиновую карту.

Оплата проходит, и звук печатаемого чека разряжает застывшее напряжение.

Официант осторожно отрывает чек, кладет его на стол, с той же осторожностью забирает у взбешенного Раневского терминал и удаляется с нервной улыбочкой, оставляя нас наедине.

Я тяжело сглатываю, чувствуя себя запертой в пещере с питекантропом.

— У нас не свидание, — припечатывает он грозно. — Можешь считать это базовым минимумом.

— Я не просила никакого минимума по отношению к себе.

— А я не к тебе. Это я ребенка накормил.

Медленно втягиваю носом воздух. Не знаю почему, но он действует мне на нервы. Точнее знаю, но просто не могу контролировать это чувство рядом с ним. Особенно когда он снова превращается в высокомерного осла.

Что-то внутри меня дергает за ниточки. Как нехорошее предчувствие того, что Раневский, если захочет, будет всю дорогу пихать мне в рот свою платиновую карту.

И еще что-то мне подсказывает, что мое мнение касательно ребенка будет совершенно не важным, и, если я буду неугодна своим характером, меня просто вынесут за скобки.

Мой рот открывается, и яд выплескивается раньше, чем я могу это остановить.

— Даже не думай, что я позволю тебе распоряжаться жизнью моего ребенка. — Я вскакиваю на ноги, игнорируя ахеревший взгляд Раневского. — И базовый минимум засунь себе в задницу. Мне ничего от тебя не нужно.

Разворачиваюсь и, вспыхивая каждой клеточкой, устремляюсь прочь, к гардеробу. На ходу дрожащими пальцами вытаскиваю из сумочки номерок и протягиваю его гардеробщице.

Буркнув спасибо, влетаю в куртку и на выход.

Ускоряюсь, когда слышу позади его тяжелые шаги, чтобы выйти из дверей первой.

— Твою мать! — раздается за моей спиной раздраженное рычание Раневского вслед за тупым стуком, а я жалею, что не хлопнула дверью сильнее.

Я абсолютно не знаю, куда иду, но не останавливаюсь, застегивая куртку, чтобы закрыть грудь от порывов холодного ветра.

А потом меня пронзает мысль, что я забыла шарф, но возвращаться не собираюсь.

— Подожди! Стой! — снова его злой голос настигает меня, и я собираюсь перебежать дорогу в неположенном месте. — Стой, твою мать, Невеличкина!

Сигнал машины заглушает крик Раневского и выбивает почву из-под ног, но меня ловят за локоть и дергают назад.

— Стой! Ты че творишь-то… ненормальная, — уже тише врезается мне в ухо, и сильные руки сильнее вжимают меня в твердое тело.

— Отпусти, — дрожащий шепот срывается с моих губ. — Отпусти меня…

Тяжело выдохнув мне в плечо, Раневский разворачивает меня, но не отпускает, а перемещает горячие ладони на мои щеки.

И опять эта его нежность под самую кожу, вспарывает, больно.

Почему… почему его осторожные прикосновения так действуют на меня, превращая колени в желе, а дыхание в слабые клочки? Почему…

Жжение вспыхивает под веками, и я хочу вывернуться, но он не отпускает.

Я моргаю, и капли слез все-таки срываются. Их уносит ветром, но мне не холодно. Потому что меня обогревают большие ладони и взгляд, которым Раневский добивает мое сердце, заставляя его сжиматься.

— Ты думаешь, я заберу ребенка?

Я сглатываю ком в горле и еще раз моргаю, шмыгая носом и чувствуя себя маленькой глупой девчонкой.

— Я не знаю. Может быть, это все гормоны.

Раневский протяжно вздыхает и силой прижимает меня лицом к своей груди, обнимая сильными руками за спину. Будто мы достигли с ним точки безнадежности. И он выдыхает эту безнадежность в мою макушку.

— Ты будешь самой сумасшедшей мамочкой.