86

В воздухе звенит тишина.

Момент, когда она позволила прижимать ее к себе посреди тротуара и спешащих мимо нас людей, закончился.

И сейчас, сидя в ограниченном пространстве моей машины, между нами будто пропасть, а мы отброшены по разные ее стороны.

И вместо того, чтобы попробовать поговорить обо всем, что происходит, я взламываю свой мозг, пытаясь понять, что опять сделал не так или, возможно, сказал, из-за чего нас по новой отбросило на десять шагов назад. А, ну да. Возможно, это гормоны.

Невеличкина замкнулась в себе, не рычит, не кусает и даже не смотрит на меня. А я все больше и больше убеждаюсь, что мне это не нравится. Не нравится, что я вдруг стал для нее врагом, от которого она пытается утаить каждый свой вздох, будто боится, что я зацеплюсь за него и высосу всю ее душу.

Гормоны. Мда-а. Знать бы еще, как они работают. Одно я уже успел точно понять — я на минном поле. Шаг вправо, шаг влево, и у меня уже может не быть следующего. Поэтому теперь я всерьез думаю о том, что вылетит из моего рта и вообще стоит ли мне его открывать. Может быть, гормоны не хотят, чтобы их хозяйку тревожили. А может, наоборот они ждут от меня рискованного шага камикадзе. Блядь. Лучше будет погуглить эту тему. Нужно взломать эту зашифрованную игру.

— Куда мы едем?

Ее простой тихий вопрос поджигает все напряжение, потрескивающее между нами. И вот она мина. Я чувствую это, но все равно шагаю…

— Домой.

Я мог бы замерзнуть в затянувшейся паузе, она не предвещает ничего хорошего, но сердце отбивает слишком жесткий ритм, разгоняя в крови адреналин. Боюсь представлять, какой водоворот мыслей вальсирует в ее красивой головке.

— Мой дом в другой стороне, — наконец выдыхает она так же тихо.

Так, окей. Криков о том, какой я мудак, не будет? Но, видимо, я хочу на них нарваться, потому что отвечаю:

— Я знаю.

Рядом раздается шорох, и я бросаю на Невеличкину быстрый взгляд, успев зацепиться за ее безэмоциональное лицо.

— Я хочу к себе домой. Отвези меня туда. Пожалуйста.

Почему я вообще решил, что отвезти ее к себе будет хорошей идеей? Чем и о чем я думал? По-моему, совершенно не тем и не о том, потому что, даже не подозревая, снова совершил еще один неверный шаг.

Провожу ладонью по лицу, делаю глубокий вдох, но смягчить голос не очень выходит:

— Ладно.

Я хотел, чтобы это звучало как «окей, без проблем», но нет, вышло что-то вроде «я не хочу этого делать, но я не в том положении, чтобы выебываться».

И я стараюсь, чтобы эти эмоции не отразились на моем вождении, когда перестраиваюсь на другую полосу для разворота.

Кажется, это немного расслабляет ее. Но не меня. Мои челюсти пульсируют. Очередной диалог не приводит ни к чему, что могло бы мне помочь понять, как действовать дальше, кроме того, что скоро мы приедем к ее дому и мне скажут катиться к черту. Не нужно даже обладать сверхспособностями, чтобы понять это.

Все это напряжение выдергивает чеку моего терпения, и я больше не осторожничаю на минном поле. Мое время ограничено, так что я должен, блядь, пройти хотя бы до середины, даже если по пути лишусь конечности.

— Когда ты запишешься к врачу?

Я слышу ее шумный вдох и прерывистый выдох. Но что, блядь, сложного-то?!

— Тогда, когда запишусь.

Гениальный ответ! Но у меня вроде как нет права злиться, и я оставляю раздражение кипеть под кожей. Но оно все же вырывается сквозь зубы:

— Конкретнее.

Невеличкина психует и поворачивается в мою сторону, выпуская своего гормонального кракена.

— Может быть, ты хочешь сам меня записать?! Просто у тебя вдруг столько инициативы, что мне даже как-то не по себе! — с издевательским и немного истеричным смешком выпаливает она. — Меня правда пугает твое внезапное желание участвовать… во всем этом. Ты же сказал, что не готов! Что изменилось? Я хочу знать, потому что твоя заботливость просто не укладывается в голове. Возможно, потому что я проработала на тебя полтора года и прожила в твоей квартире пару месяцев, и знаю, какой ты говнюк, но факт остается фактом. Мне нужна голая правда: ПОЧЕМУ?! Хотя позволь мне… Это одно из распоряжений Леонида Августовича? Да? Он же хотел правнуков — вот, получите распишитесь. Ты ведь явно сообщил ему эту новость, когда якобы, — ядовито выделяет она, — рассказал ему правду и отказался от бизнеса, а такой порядочный семейный человек, просто не позволит своему внуку бросить девушку с ребенком. Ну, типа так будет правильно, ты должен… и все такое, да?

— Нет, — низко рычу я, наконец затыкая ее бесконтрольный рот. — Если хочешь знать, что изменилось, я скажу. Все! Без тебя, блядь, ВСЕ изменилось! Я даже не могу находиться в своей квартире, потому что там нет тебя, потому что мои вещи никто не перекладывает с места на место, потому что в моей ванной слишком много розовых бутылочек и я не могу их выбросить!

Я херачу ладонью по рулю и боковым зрением вижу, как она вздрагивает. И тут же злюсь на себя, что пугаю ее.

Блядь. Нужно взять себя в руки. У меня нет гормонов. Но есть внутренний долбоеб, который может составить им конкуренцию.

Шумно втягиваю воздух и выдыхаю, заставляя себя смягчиться.

Загорается красный, и мы тормозим. Во всех смыслах.

— Я не знаю, что со всем этим делать, но не могу так больше. Не могу продолжать свою жизнь так, будто в ней не было тебя.

Тяжело сглатываю и перевожу взгляд на Невеличкину, которая смотрит на меня большими блестящими глазами, и, клянусь, вижу, как дрожит ее нижняя губа.

Красный сменяется оранжевым, затем зеленым, и я трогаюсь с места, продолжая спокойней:

— Но, если ты хочешь честности, да, я по-прежнему не готов к отцовству и совершенно не понимаю, во что мы оба ввязываемся, но меня учили брать ответственность за свои поступки. Так что моя первая реакция — это только эмоции, они могли обидеть тебя, и я прошу за это прощения. Я знаю, что повел себя, как мудак, и твой уход охрененно прокатил меня лицом о землю, так что сейчас я здесь с тобой, потому что пытаюсь что-то наладить. Не только из-за навязанной мне с детства ответственности. Я приехал, потому что хочу попробовать, и мне уже плевать, что прежняя жизнь навсегда закончилась. Ты слишком глубоко проникла мне под кожу, чтобы я смог вычеркнуть тебя и пойти дальше. Я попробовал, но, как видишь, вышло херово.

Невеличкина молчит, а я больше не знаю, какие слова подобрать, чтобы ослабить ее паранойю. Я и так сейчас вывернул всего себя наизнанку, вырвал каждое гребаное слово и теперь кровоточу в тишине. Возможно, я уже брежу, потому что снова начинаю:

— Тебе страшно, поверь, мне тоже. Но давай просто попробуем. Уверен, будет непросто, в нашем случае иначе было бы даже странно, и все же… попробовать — это единственный выход, который я вижу. Мы можем попытаться хотя бы ради ребенка.

— Я не знаю, — резко выдыхает она и закрывает лицо ладонями, шумно переводя дыхание. — Ты говоришь, просто не будет, и ты прав. Слишком все сложно. И, кажется, я немного запуталась. Я не знаю, как сделать правильно, боюсь, что могу совершить ошибку, пойдя на поводу у чувств… — Она с хлопком опускает руки на бедра. — Но, наверное, мы действительно должны попробовать… может быть, хотя бы постепенно. Мне нужно время, чтобы довериться тебе. Я больше не хочу чувствовать боль.

Она не смотрит на меня, ее большие глаза взволнованно смотрят куда угодно, но только не на меня.

Возможно, она уже готовится сбежать, ведь я заезжаю в ее двор.

Но когда останавливаюсь, она не спешит открыть дверь.

Я не понимаю, почему мы опять застреваем в тишине. Она ждет от меня действий? Или что? Я не успеваю об этом подумать, как раздается щелчок открываемого замка, и Невеличкина поднимает дверцу.

— Спасибо за вечер, — сухо и пусто говорит она, а потом ускользает от меня с тихим хлопком.

Мне не нравится, как прозвучали ее последние слова, и я без какого-либо плана выхожу из машины и иду следом за Невеличкиной, успев перехватить дверь подъезда.

Она испуганно оглядывается, но, встретившись со мной большими глазами, не отталкивает и позволяет зайти следом.

Ну а я видать на нервной почве пру на всех парах.

— Послушай.

Догоняю ее, но держусь позади. Она выбирает лестницу, и, наверное, это лучшее решение, хватит замкнутого пространства. И все же ее бегство провоцирует мой мозг соображать быстрее.

— Я знаю, это не просто после всего, что мы наговорили друг другу, но, пожалуйста, прекрати искать подвох. Я хочу помочь. Просто потому что это моя обязанность. Как минимум обязанность… А не потому, что ты вбила в свою красивую головушку, что я заберу ребенка.

Мы поднимаемся на ее этаж, и она останавливается перед дверью, теребя в руке ключи.

Я подхожу ближе, и мой голос падает ниже:

— Я бы не сделал этого уже только потому, что сам вырос без матери. Теоретически она у меня была, но в действительности я ее не видел совсем. И я бы не хотел, чтобы у моего ребенка было такое же детство. Я бы не хотел, чтобы он ненавидел свою мать за то, что она не проводит с ним время. Чтобы он чувствовал себя обделенным и неполноценным.

Я слышу тихий всхлип, взмах рукой и прерывистый выдох. Блядь, ну отлично, я довел ее до слез.

Делаю шаг назад и в отчаянии ерошу волосы.

— Ладно, давай просто на этом закроем тему и больше не внушай себе эту чушь. Я не знаю, какие отношения будут у нас с тобой, но даю тебе слово, что ребенка у тебя никто не заберет. Но для начала давай ты просто родишь, потому что я уверен, все эти истеричные припадки не идут ему на пользу.

Она вдруг оборачивается и промакивает пальцами уголки блестящих от слез глаз.

— Ему?

Я зависаю, не совсем понимая.

— Ты сказал «ему». Думаешь, это будет мальчик?

Я зависаю в ступоре, и звук сверчков в голове заглушает все мысли, отчего я внезапно чувствую себя тупым.

— Э-э… Я не знаю. Думаю, это точно будет ребенок.

Невеличкина почти улыбается, на мгновение уголки ее губ вздрагивают, но она быстро прячет эту эмоцию и заявляет:

— Завтра запишусь к врачу.

— Хорошо. Сообщи мне дату и время. Я отвезу тебя.

Она задумывается, но в конце концов кивает.

— Ладно.

И мы опять зависаем в неловкой тишине. Только сейчас она максимально неловкая, особенно нарастает неловкость, когда Невеличкина спрашивает:

— Что-то еще?

— Я могу зайти?

Ее глаза увеличиваются, а брови ползут на лоб от удивления.

— Ты серьезно решил спросить об этом? По-моему, раньше тебе не требовалось мое разрешение.

— Я…

— Нет! — нервно выпаливает она. — Извини, но мне нужно немного пространства… для подумать.

На этом она открывает дверь и захлопывает ее прямо перед моим носом.

С минуту я стою как затупок, а потом медленно провожу рукой по волосам и заставляю себя уйти.

Целый день. Целый день я провел в попытках что-то исправить, но в итоге ухожу ни с чем.

Клянусь, это самая сложная женщина, которая только возможна в моей вселенной. Но другую я не хочу. Пожалуй, на этом вердикте стоит поставить галочку и похвалить себя хоть за какой-то прогресс.

Сажусь в машину, но не успеваю завести. В кармане вибрирует телефон. Достаю.

«Ты можешь зайти».

Три слова, но они поднимают такой глубокий смех из моей груди, что я не в силах его сдержать. Ударившись затылком о подголовник, я смеюсь, качая головой.

Гормоны. Они сведут меня с ума.