87

Зачем я ему написала?! Господи, зачем?!

А что, если Раневский возьмет и припрется?! А дальше что?

Я не знаю, об этом я не подумала.

Зато подумала о том, что вкусно поужинала за его счет, а еще о том, как он выдернул меня, бегущую идиотку, прямо с дороги.

И как обнимал и одновременно ругал, но ругал не как он может — грубо, холодно. Нет. Он ругал в сердцах, с жаром, будто испугался.

Я еще никогда так не чувствовала этого мужчину.

Хотелось зависнуть в этом моменте на неопределенное время, но страшно было задерживаться даже на секунду. И я не задержалась.

А дальше мы быстро вернулись в наше противостояние, правда, сил на него у меня уже почти не осталось.

Последние крупицы закончились, утекли сквозь пальцы, как песчинки, когда Раневский мне открылся.

Не сильно, но искренне, и эта искренность тоже ощущалась, как и его объятия, к которым я не привыкла. Потому что не про секс. А про то, что гораздо глубже.

И мне стало неловко, что я так жестко оттолкнула его и захлопнула дверь прямо перед носом.

Так люди и закрываются в себе, когда на их искренность отвечаешь холодом. И неважно, чем вызван этот холод. Даже если страхом — не оправдывает.

Ему, может, тоже было страшно делать этот шаг. Но он сделал, а я струсила. Опять.

Обычно я бы провела этот вечер без каких-либо угрызений совести, но теперь мне сложно будет так поступить, потому что Ян не был высокомерным ослом.

Местами он, конечно, проскальзывал, а в основном это был просто Ян, которому мне впервые захотелось довериться.

Хотя бы немного, просто попробовать рискнуть. Конечно, я знаю, что это будет непросто. Особенно учитывая наши характеры.

Но что, если я должна рискнуть? Как он сказал, ради ребенка?

В конце концов, он отец, а из песни, как известно, слов не выкинешь. Ну, я бы не стала выкидывать и принимать решение за ребенка. Нет у меня такого права.

Впрочем многое будет зависеть от самого Раневского, и сейчас правильно дать шанс всем, а если кто-то из нас сойдет с корабля… мы хотя бы попытались.

По крайней мере, я буду знать, что сделала все, чтобы дать ребенку обоих родителей, и что моя совесть чиста.

Но пока все это кажется таким далеким, что все размышления вдруг становятся крошечными и незначительными. А еще пугающими. Впереди длинный путь, и у меня нет ответа ни на один вопрос о том, что правильно, а что нет.

Я даже не уверена, что было правильным разрешить Раневскому подняться, но я поддалась порыву, а когда спохватилась и передумала, он уже прочитал мое сообщение.

Нервно заламывая пальцы, хожу по коридору туда-сюда, ожидая в ужасе, когда раздастся звонок домофона. И от мысли, что Раневский не позвонит, в груди вдруг все сжимается в протесте. Вот чем не дура?

То бью, то убегаю.

То хочется, то колется.

Жуть как колется.

Стук в дверь, и я подарыгиваю, сбиваюсь с шага и хватаюсь за грудь.

Видимо, опять проскочил в подъезд зайцем.

И у меня нет даже пары минут, чтобы взять себя в руки. Странно, что он не ворвался, как обычно. Дверь не заперта…

Встряхнув вспотевшими ладонями, берусь за прохладную ручку и открываю.

Ну и все, неловкость мгновенно облепляет между нами каждую молекулу. Она проникает в легкие и перекрывает доступ кислорода. Раневский тоже выглядит не шибко уверенным в своем возвращении, но тем не менее он здесь.

Помявшись, пропускаю его внутрь, потому что ни одного адекватного вопроса у меня нет, как и у него.

Он молча проходит, и я закрываю дверь. По-моему, мы в топе самых ебанутых отношений за всю историю. Ну что ж… Погнали по классике.

— Ты чего-то хотел?

Одним вопросом я выбиваю у него почву из-под ног. Вижу мелькнувшую на его лице растерянность. Наверное, это не лучшее начало. И совсем не гостеприимно.

Заправляю волосы за уши, переступая с ноги на ногу, и снова заламываю указательный палец до онемения, убеждая себя быть любезней.

— Я просто была немного резка. И мне показалось, что ты не договорил?

Он прочищает горло, приглаживая взъерошенные волосы.

— Может быть, предложишь для начала чая?

Прикусив нижнюю губу, я всерьез задумываюсь. Все до нелепого смешно и совершенно на нас не похоже.

— Ладно, — тихо соглашаюсь я, чувствуя, как внутри поднимается истерика. — Проходи.

И, развернувшись на пятках, тикаю в сторону кухни.

Адреналин вскипает и пульсирует под кожей, как вспышки стробоскопа.

Руки немного трусит, я гремлю посудой, щелкаю по чайнику, ложка выпадает из рук, сахар просыпается, но я каким-то чудом наливаю ему чай, совершенно не заботясь, какой он любит крепкости и сладости, валяю все, как себе. По наитию. Уверена, он даже к нему не притронется.

Я так взвинчена и в то же время сосредоточена на приготовлении чая, что не сразу замечаю отсутствие Раневского.

Поэтому, когда разворачиваюсь с кружкой горячего чая и не вижу его на кухне, у меня дергает в груди. Неприятно и остро. Ушел?

Больно прикусываю уголок губы. Ругая себя, что попыталась быть адекватной и гостеприимной просто так. Надо было…

От разочарованных мыслей меня отвлекает доносящийся из гостиной шум. И в груди опять что-то дергает, но на этот раз от этого что-то распирает в самом сердце, и я срываюсь с места.

Торможу только в зале, в шоке наблюдая за тем, как комично Раневский в своих дорогущих брюках и рубашке смотрится на моем небольшом диване: голень одной ноги покоится на колене второй, одна рука расслабленно лежит на спинке дивана, в другой пульт.

Но каким бы незаинтересованным и расслабленным он ни хотел показаться, его напряженные скулы и вздымающаяся грудь кричат об обратном. У него внутри такая же истерика, как и у меня. И почему-то от этого становится немного легче.

Сглатываю неуверенность и подхожу, с ужасом замечая белые носки с бананами на полу — судорожно запинываю их под диван и как ни в чем не бывало ставлю на низкий журнальный столик кружку. Как и предполагалось, чай его мало интересует. Видимо, мы действительно будем смотреть фильм, игнорируя наши внутренние припадки. Это нормально? Не думаю.

Взволнованно потерев ладони о бедра, я молча сажусь на другую сторону дивана и скептически смотрю, как Раневский бездумно листает каталог фильмов.

Когда это начинает нервировать, я выхватываю пульт и нажимаю на первый попавшийся, который оказывается дешевым триллером, но на взводе мы оба делаем вид, что это годно к просмотру.

Нам удается это ровно до одного момента, пока сюжет не приходит к горячему столкновению главных героев…

Матерь божья. Вот знаете чувство, когда вы сидите с родителями, и по телеку показывают сексуальную сцену? Помните свои ощущения?

Вот у меня сейчас такие же, только умноженные на сто! Двести!

Я ерзаю и задыхаюсь от неловкости. Меня бросает в жар, я тру мочку уха. Трогаю шею. Царапаю, кусаю губы…

На экране начинаются порно-действия с похабными звуками, и я ненавижу свое тело за то, как оно реагирует.

Мне стыдно, потому что сейчас в компании Раневского я бы предпочла кровавую резню, но вместо этого мы оба смотрим, как герой царапает зубами подрагивающий живот героини, спускается ниже, и от предвкушения чужого удовольствия мои пальцы на ногах поджимаются.

Я вжимаюсь ими в диван, утапливая ноги в мягкости, но потом они проскальзывают под твердое бедро Раневского, и я отдергиваю ноги так резко, будто меня ударило током.

Раневский тут же бросает горящий взгляд на меня и наблюдает, как со сбитым дыханием я отползаю на безопасное расстояние. А я вижу, как тяжело он сглатывает и его кадык дергается в такт моему пульсирующему клитору…