90

Мы сидим в зале ожидания элитной клиники в комфортабельных креслах.

Здесь все в светло-бежевых тонах, который перетекает до насыщенного коричневого. Контрастные элементы в интерьере в стиле лухари, темные лестницы с подсветкой, светлый пол, монохромные фото на светлых стенах и черные трековые светильники на белом потолке, будто я в какой-то модной современной галерее.

Нас обхаживают со всех сторон, извиняясь за то, что врач немного задерживает прием.

Раневскому приносят кофе и самые сладкие улыбки, мне — чай и шоколадный тортик, который оказывается просто невероятным. И, пока сладость тает у меня на языке, я даже перестаю нервничать.

Раневский так и вовсе не начинал, но и весельем от него не веет, он постоянно в телефоне, отвлекается на короткие сухие разговоры с указаниями по работе, но я не вникаю, там для меня ничего интересного уже давно нет.

Миловидная администраторша в розовом халате с рюшами спешит к нам с улыбочкой.

— Ян Илларионович, Вильгельмина Александровна, врач готов вас принять.

Вот это уровень.

Ян поднимает указательный палец, мол минуту, поднимаясь и на ходу заканчивая разговор с одним из подчиненных. Но когда понимает, что я не следую за ним, сбрасывает вызов, подходит и берет меня за руку, как капризного ребенка, и мне действительно хочется затопать ногами.

Лучше бы я сама записалась и не было бы всей этой неловкости и ощущения никчемности. Потому что, даже если я продам почку, у меня вряд ли хватит средств оплатить прием.

Но я молча следую по потрясающему коридору с множеством стекла и металлических вставок оттенка шампань. Скрытые двери создают ощущение, что мы двигаемся по какому-то порталу. А потом Ян стучится в одну из них, и мы попадаем в невероятно светлый кабинет. В основном такой эффект создается за счет панорамных окон, а еще в интерьере много зеркал и мрамора.

— Добрый день, — приветствует нас теплый женский голос.

Ян здоровается, а я нелепо улыбаюсь и смотрю на современное комфортабельное гинекологическое кресло, которое напоминает робота Валли, только увеличенного. Над ним дизайнерские круглые светодиодные светильники.

Рядом вдоль стены кушетка, оборудование для УЗИ. На стенах нет ни фотографий, ни привычных для обычных больниц плакатов, зато много подсветки и рельефные панели в качестве акцента. И ширма — слав те, здесь есть хоть что-то человеческое. Потому что даже гарнитур с мойкой и шкафами как целая дизайнерская кухня, только плиты не хватает.

Я отвлекаюсь, когда Ян дергает меня тихонько за руку.

— Документы.

— А, конечно.

Отмораживаюсь и торопливо достаю из сумки на плече файлик с анализами. Как зовут врача, я пропустила или не запомнила. Пытаюсь прочитать на бейджике, но женщина принимается изучать содержимое, опустив тонкие очки в прямоугольной оправе на кончик носа.

Мы с Яном стоим как два идиота, хотя присесть тут есть где: помимо двух мягких стульев напротив стола в стороне стоит целый диван белоснежного цвета.

— Так, ну анализы у вас хорошие. — Женщина кладет документы на стол и, сняв очки, поднимает внимательный взгляд на нас. — Срок еще маленький, УЗИ будет трансвагинальное. Будущий отец хочет присутствовать?

Врач смотрит на наши тупые лица, пока мы переглядываемся с Раневским.

— Мне придется засунуть датчик в вагину, — поясняет она, и я резко втягиваю воздух.

— О, нет, спасибо, — нервно выдыхаю я. — Он подождет за дверью.

— Я подожду за ширмой, — вклинивается он, и я одариваю его раздраженным взглядом.

— Хорошо. — Доктор поднимается и раздвигает длинную ширму. — Тогда, Вильгельмина, прошу вас пройти за ширму. Как будете готовы, дайте знать.

Она уходит к раковине, миниатюрная такая, даже ниже меня, включает воду, и я с запозданием спешу за ширму, оглядываясь на Яна, который садится на диван и провожает меня напряженным взглядом, облокачиваясь на колени и сцепляя руки в замок.

Мне кажется, в этой новой реальности я плаваю как говно в проруби.

Непослушными руками снимаю обувь, джинсы, трусики и на нервяке, как зануда Раневский, все складываю в аккуратную стопку.

А потом переминаюсь с ноги на ногу, не зная, куда податься, и решаю идти по наитию к кушетке, нам ведь УЗИ надо?

— Сначала в кресло, — раздается указание врача, и я, зависаю, неловко растягивая губы. Упс.

На носочках подхожу к креслу, которое уже застелено пеленкой, и осторожно забираюсь на него.

Фух.

Врач заходит ко мне, надевает маску, перчатки и пододвигает поднос с инструментами, располагаясь между моих ног. И все бы ничего, врач довольно аккуратна в своих манипуляциях, но какого-то черта Раневский подает голос:

— Вы не могли бы комментировать все, что нужно знать отцу?

Мы переглядываемся с доктором. Я, наконец, прочитала, как ее зовут: Екатерина Викторовна.

Она улыбается, вижу это по глазам и расходящимся от них морщинкам.

— Какой он у вас, — тихо комментирует она и возвращается к работе, а я падаю затылком на подголовник, глядя в потолок и чувствуя, как ускоряется сердцебиение.

— Муж?

Я только качаю головой и отрицательно мычу.

— Если сделает предложение, выходи за него. Я таких папаш редко встречаю.

Угукаю, а врач брякает металлическим поддоном, сбрасывая туда использованный инструмент.

— Ну все, давай теперь на кушетку.

Перебираюсь в другую локацию, наблюдая, как Екатерина Викторовна надевает на тонкий длинный датчик презерватив. Ахаю, когда он с прохладой проникает в меня.

— Тише, тише, расслабься, моя хорошая.

Натянуто улыбаюсь и пытаюсь расслабиться, пока во мне инородное тело патрулирует матку.

— Так, ну давайте посмотрим, что у нас тут. Ага, за-ме-ча-тель-но, плодное яйцо прикреплено в матке. — Она говорит достаточно громко, видимо, для чересчур любопытного посетителя за ширмой. — О, так вы у нас богатенькие.

Я хмурюсь, поворачивая голову в попытке выхватить размытые кадры с экрана. Там что, распечатки с банковского счета Раневского?

— В матке два плода, — поясняет врач.

Э-э, это типа?..

— Осложнений я тоже не наблюдаю, как и воспалительных процессов.

Врач продолжает делать какие-то замеры на экране, а у меня в голове истошно бьется «В МАТКЕ ДВА ПЛОДА».

— Все хорошо у вас, оба плода соответствуют нормам развития срока. Сердечко пульсирует у обоих, или обеих, кто знает, — хихикает врач по-доброму. — Вот ,послушайте.

И тишину кабинета вдруг заполняет шум с помехами, но это не помехи, боже, это сердцебиение. Их целых два, и врач показывает мне на зернистом изображении проявляющиеся пульсирующие точки. Я ничего не могу поделать со слезами, ускользающими из глаз, одна стекает на висок, и я торопливо ее вытираю.

— Почему их два? — раздается вдруг рядом твердый голос Раневского, заставляя меня испуганно дернуться вместе с врачом.

— Боже, вы нас напугали! — нервно отсмеивается Екатерина Викторовна.

— Что ты тут делаешь?! — шиплю на него, сводя бедра, между которых еще впихнут датчик.

Раневский бросает на меня потеменевший взгляд.

— Смотрю на своего ребенка. — Он кивает на моя сжатые бедра. — Там я все видел. — И отворачивается к экрану.

— Точнее будет сказать детей. У вас их двое.

Ну вот и все, я в двойной заднице.

Раневский снова переводит тяжелый взгляд на меня.

— Что? — Взмахиваю руками. — Скажи спасибо своим ушлым сперматозоидам.

Ян качает головой, будто я маленькое капризное недоразумение.

— А пол еще не узнать?

— Нет, еще рано, на двенадцатой неделе может быть предположительно, но тоже спорно.

Раневский слишком внимательно изучает расплывчатый экран, с хмурым видом то приближаясь, то отдаляясь, и с каждой секундой я вижу в нем все больше решительного любопытства, которое делает этого мужчину в моих глазах по-настоящему потрясающим. Это минутная слабость, но я успеваю им восхититься, и тем, как завороженно он смотрит на экран, прежде чем продолжить расспрос.

— С ними все в норме?

И дальше я просто оказываюсь третьей лишней. Если бы не датчик во мне, передающий изображение на экран, я бы вышла и никто бы не заметил.

Ян продолжает расспрашивать у врача, сколько раз можно делать узи, чтобы не навредить детям, могут ли быть результаты узи ложными и есть ли вероятность, что узи не предскажет какие-нибудь риски, в общем все, его интересовало все, он даже попросил распечатать снимки и видео, будто беременный он, а не я. Ну и разумеется, прежде чем мы уходим, Ян задает очевидный вопрос:

— Секс никак не повлияет?

— В пределах разумного — нет.

Ян бросает на меня взгляд, будто это что-то, блядь, значит! Если бы не Екатерина Викторовна, я бы показала ему средний палец.

Из клиники я выхожу в совершенно непонятном и абсолютно новом ощущении. Я не могу дать ему определение, но тот факт, что во мне два ребенка, чертовски пугает. Даже здесь нет никакого «постепенно». Я просто качусь кубарем с горы. Вот что я чувствую. Неизвестность.

Но, справедливости ради, Раневский все же создает подобие ощущения, что там внизу меня поймают и спасут. По крайней мере, УЗИ оказалось не таким страшным, как я представляла. Я допускаю мысль, что роль Раневского в этом не последняя.

И вроде бы я должна радоваться, что все хорошо, никаких аномалий и осложнений, я услышала сердцебиение своих детей и даже увидела его, вот только по дороге к моему дому мы снова застреваем в молчании. Впрочем, это к лучшему, разговоры не наш конек. И в нашем случае полезно помолчать, жаль лишь, что в голове поймать тишину совершенно не выходит. И я думаю, думаю, думаю…

Если Раневский будет проявлять столько внимания и интереса дальше, боюсь, создавать необходимое мне расстояние станет большой проблемой. Потому что его не остановить. Если он по-настоящему чего-то хочет, то превращается в бульдозер, это я точно успела о нем понять.

Где-то внутри у меня пульсирует напоминание, что мне стоило бы поблагодарить Яна за то, что он сделал, но не могу проигнорировать свое детское желание повыкобениваться.

На очередном светофоре Ян тяжело вздыхает и берет телефон. Он тоже после клиники не особо разговорчив и абсолютно точно витает в своих мыслях. На мгновение мне хочется заглянуть к нему в телефон и узнать, что он там делает, но потом я решаю, что это плохая идея, и просто отворачиваюсь к окну.

— Поверь, я тоже звоню не от великого желания, — внезапно раздается в салоне ровный, холодный голос Раневского. Я резко поворачиваю голову и вижу уже говорящего по телефону Раневского.

По приветствию у меня сразу закрадываются подозрения, с кем Ян говорит, и они подтверждаются в следующей фразе.

— В общем, ты хотел быть у руля? Вперед. Я даю тебе эту возможность.

И на этом Раневский сбрасывает вызов и крепит телефон на магнитный держатель, встроенный в панель. Экран практически сразу вспыхивает от звонка его брата, но Ян игнорирует, трогаясь с места на зеленый. Звонок прекращается и поступает снова. За ним сыпятся сообщения.

И хоть меня это не касается, ситуация начинает нервировать.

Я совершенно не понимаю, что происходит с Раневским. Он только что передал руль своему придурошному брату? Из-за меня? Или что?

Я вытягиваю губы трубочкой и шевелю ими из стороны в сторону. Можно было бы спросить, что происходит, но я не уверена, что хочу знать, и поэтому, когда Ян заезжает во двор, застегиваю куртку и беру сумку, приготавливаясь сбежать и спрятаться в своей квартире, чтобы все обдумать наедине с собой.

Но… кажется, я тороплюсь, потому что Ян глушит машину и, судя по всему, собирается тоже выходить из нее.

Он поправляет пальто, берет телефон и кладет его в карман, отстегивает ремень…

Я вскидываю брови, бросая на него вопрошающий взгляд.

— Что? — как будто не понимает он, что меня приводит в удивление.

Но он понимает.

— Не хочу домой. Меня там достанут, а чет заебало все. Хочу потеряться, впустишь?

Ну вот и как отказать, когда он по-нормальному? А мог бы, как обычно, нахрапом, по-варварски. И сейчас у меня нет аргументов быть сукой. Тем более после того, что он сделал утром. Я не про секс, а про организацию похода к врачу.

Взволнованно тереблю сумку и перевожу взгляд вперед, стараясь казаться строже:

— Ты можешь потеряться у меня. Но только если не будешь душнить. И не жди, что я буду для тебя готовить.

Повисает тишина, и я не выдерживаю, поворачивая голову обратно к нему.

Он кивает, медленно постукивая пальцами по своему бедру.

— Что насчет секса?

Нет, в чем-то он неисправим.

— По обстоятельствам, — бросаю едко и первая выхожу из машины.