93

Спустя месяц

Снег кружит в золотых сумерках наступающего вечера.

Постукивая телефоном по подбородку, стою на тачке возле подъезда Невеличкиной, как обычно заехав колесом на бордюр. Бабка косится, ковыляя мимо, ворчит и качает головой.

Иди, иди, бабуль. Мне и так уже месяц наваливают и без тебя, не переживай. Битый я. Гормонами Невеличкиной. Надо еще как-то продержаться семь месяцев, а потом что? Потом послеродовая депрессия, я уже почитал, примерно хотя бы имею понимание своего ближайшего будущего. Не у всех, конечно, бывают эти депрессии, но у нас будет! Вот инфа сотка! Стопудово не пронесет. Но я готов… вроде как.

Учитывая все заебы Невеличкиной за этот месяц, вряд ли она придумает что-то новое. Хотя она способная коротышка. И очень властная. Когда ей позволяешь. А как не позволять? Так что осваиваю азы пресмыкания, потом, может, даже мемуары напишу, с моим-то опытом.

Меня, кстати, выгнали практически сразу после визита бабушки, типа вали-ка ты, Раневский, на свою территорию. Мол, все слишком быстро, а ей хочется конфетно-букетный период, понимаете. Узнавать меня и прочую лабуду. Не поздновато-то ли? Но окей. Пресмыкаемся. Стоит радоваться хотя бы тому, что иногда ее гормоны на моей стороне и мне позволяют некоторые вольности.

Без вольностей я бы точно двинулся за последний месяц.

Еще и вернуться в привычный ритм жизни после приятной деградации, как в ледяной проруби окунуться, но горячие пропистоны от деда быстро вернули меня в нормальную температуру. Он, конечно, у меня отходчивый, но помилование я получил не сразу. Только и от него легче не стало, накуролесил я нехило, пришлось наверстывать все, что накопилось за время моего прокрастинирования в квартире Невеличкиной. А накопилось там… много.

Учитывая фердипердозное поведение моего брата — вообще атас. У него там полноценный агонь по всем фронтам, но меня это не касается. Не принято у нас плакаться в братские плечи. А ведь все начиналось как соперничество за лидерство в корпорации, что изменилось?

Явно все, раз мы теперь оба бросаемся «этим лидерством» друг в друга, как горячей картошкой. Как мы еще деда до больницы не довели своим внезапным пубертатным расстройством. Ну бывает, не без косяков, главное вовремя взяться за голову, что я и делаю.

Поглядываю на время. Опять опаздываем. Просто дежавю какое-то. Подавившись отчаянным смешком, тяжело вздыхаю и набираю номер Невеличкиной.

Гудок не успевает затянуться — сбрасывает.

Та-а-а-ак. Пять минут, полет нормальный.

Набираю снова, и опять сбрасываем. Не успеваю психануть, приходит сообщение.

Невеличкина: Я не поеду.

Прикрываю глаза и ударяюсь затылком о подголовник.

Ну а кто сказал, что будет легко?

Дергаю дверную ручку, толкаю дверь вверх и выбираюсь в морозный декабрьский воздух. Погода кайф: пляшущие лучи уходящего солнца, пушистый снежок, морозец, все, как заказывала бабуля. Природа сделала подарочек для моих старичков, а я опять накосячил и не успел приехать на семейную фотосессию. Сначала задержался в офисе, а теперь вон… очередной каприз моей крейзи беременной коротышки. Причину даже предполагать страшно.

Поправляю лацканы пальто, направляясь к дому Невеличкиной, когда из подъезда спешно выходит мужик, закутываясь в шарф, а я ускоряюсь, чтобы поймать дверь.

В лифте стряхиваю с воротника и плеч хлопья снега. Наклоняю голову из стороны в сторону, разминая шею, будто мне предстоит бой. Хотя… все возможно, нужно быть готовым ко всему.

И я убеждаюсь в этом, когда стучусь в дверь и мне никто не спешит открывать ее. Но я жду, еще раз стучусь и снова жду, поглядываю на смарт-часы и призываю себя не закипать. Но я ж заранее попросил быть готовой, что сложного, учитывая что я и сам задержался?!

Поднимаю кулак, хочу с психу втащить по двери, но напоминаю себе, что я вроде как не должен быть мудаком. И все же внутренний долбоеб теряет терпение: я не бью кулаком в дверь, а вместо этого толкаю ее, не дожидаясь разрешения хозяйки. В следующий раз будет закрывать. Мысленно делаю пометку дать ей за это пиздюлей. Позже.

По квартире передвигаюсь как по минному полю, прислушиваюсь к каждому шороху. Но ни хрена. Вокруг тишина. Слишком тихо, и это напрягает еще больше. Так, тормози… она недавно написала сообщение, значит, все норм, просто очередной заеб. И все же я проверяю ванную и не нахожу там ничего криминального.

Зато нахожу на кухне.

Невеличкина сидит на полу у холодильника, подперев его спиной и вытянув ноги, с бигудями на голове, размазанной тушью под глазами, в одном розовом лифчике, с расстегнутыми на животе джинсами, смотрит перед собой в стену пустым взглядом и пихает в рот мороженое.

Протяжно вздохнув, скидываю пальто на стул, прохожу и сажусь на пол рядом. Невеличкина не прогоняет и не истерит — уже хорошо. Молча протягивает мне ведерко с мороженым. Беру и, зачерпнув ложкой, съедаю шоколадный «Чикаго» с сырным кремом. Соленые сливки со сладким шоколадом наполняют рот, и я начинаю понимать, почему ей так нравится это сочетание.

Пару недель назад после посещения клиники она затащила меня в мороженицу, попробовала этот нашумевший «Чикаго», и я тогда понял, что мне просто нужно подкладывать его в морозилку, чтобы ей было чем задобрить свои бушующие гормоны.

— Почему ты не называешь меня по имени?

А вот, похоже, и причина сегодняшнего протеста.

— За исключением моментов, когда ты кончаешь с моим именем, разумеется.

Из меня вырывается короткий смешок.

Я думаю, во время секса и оргазма мы вообще редко отвечаем за свои действия и звуки. Это редкие моменты, когда я не могу контролировать то, что контролирую обычно.

Но я предпочитаю не думать об этом даже в своей голове, не то что озвучивать вслух.

Во-первых, потому что это нелепо, а во-вторых, да черт его знает. Просто вот это слетающее с моего языка «Ви»… М-м-м… Оно торкало тогда и заставляло хотеть эту девушку сильнее, когда я вообще не должен был ее хотеть. Ви. Даже сейчас мысленно я кайфую от этого больше, чем следует. И это пугает, блядь!

Я влюбился? Не знаю. То, что сейчас происходит, достигло такого уровня, что вся моя прошлая жизнь просто идет на хер.

И я тупо боюсь, что, если начну использовать вместо моей любимой «Невеличкиной» ее смешное полное имя или сексуальное в короткой форме, у меня не останется никаких шансов сохранить ум трезвым.

Сумбур самый настоящий, и как вот ей донести свои чувства, я вообще без понятия. Не то чтобы я не хочу потеряться в этой девушке окончательно, я и так в процессе, но «Невеличкина» — это ж родное уже и попизже всяких «заек» и «кисок», оно просто мое.

Я пытаюсь понять, что сегодня послужило катализатором ее мыслей, но, наверное, мне не стоит пытаться.

Прочищаю горло и сглатываю, поворачивая голову к ней:

— Хочешь, чтобы называл тебя по имени?

Она на меня не смотрит, опускает взгляд, теребя пуговицу джинсов пальцами. А я залипаю на ее слегка округлившемся животике, каждый раз с трудом представляя, как там поместятся двое.

— Не знаю, — слабо пожимает она плечами. — Но мне нравится, когда ты произносишь «Ви». Будто я тебе небезразлична, — заканчивает она неуверенным шепотом, прикусывая нижнюю губу.

Я не думаю о своем эго, когда не раздумывая отвечаю ей уверенно и твердо:

— Ты мне небезразлична.

И тут она поднимает на меня такой взгляд, словно ей сообщили химическую формулу и заставили запомнить ее.

— Разве?

— Да! С чего вообще эти мысли в твоей голове? — Немного завожусь, отставляя ведро с мороженым в сторону, чтобы не раздавить. — Разве недостаточно, что я хочу проводить с тобой время? Я бы мог проводить еще больше, если бы тебе не пришла в голову вот эта херня с букетно-конфетным периодом, из-за которого я не могу просыпаться и трогать свои любимые сисечки.

— Свои ты можешь трогать сколько угодно.

— Твои тоже мои. И я имел в виду их.

Она сжимает губы, сдерживая улыбку, но та отражается в ее больших блестящих глазах.

Но потом от улыбки не остается и следа.

— Ян… — Она останавливается, переводит дыхание и продолжает. — Я просто боюсь, ясно? Боюсь тебе довериться. Я хочу, но… будто не верю, что смогу удержать твой интерес надолго. Боюсь, что меня будет недостаточно, понимаешь?

Рвано выдыхаю сдавленный неверящий смешок.

— Поверь, тебя достаточно, Невеличкина.

Она насупливает брови, и мне хочется стереть эту напряженную эмоцию. И я стираю: наклоняюсь к ней и, подцепляя за подбородок, тихо вторю ей в губы.

— Тебя достаточно, Ви. — Провожу большим пальцем под нижней губой. — Более чем достаточно.

Моего пальца касается ее теплый взволнованный вздох.

Я растираю его по ее коже.

— Хочешь узнать, чего боюсь я?

Ее рот приоткрывается.

— Ты?

— Да. — Мой голос становится тише. — Я боюсь, что стану слишком милым.

Ее губы неуверенно дергаются в улыбке.

— Потому что я не трахаюсь с милыми?

— Потому что я не был милым ни с одной девушкой.

Ее глаза вспыхивают, а потом она снова хмурится, отводя взгляд, и я дергаю ее слегка за подбородок.

— Говори.

Мы смотрим друг другу в глаза в напряженном молчании.

Невеличкина тяжело дышит, будто пытается подавить то, что рвется, но сдается.

— Ты врешь.

— Я говорю правду. Не беси, пожалуйста.

Невеличкина все же выбирает побесить меня и выдергивает лицо из моих пальцев.

— Ты врешь, потому что ты был милым как минимум с одной девушкой. И куда более милым, чем со мной, — раздраженно выпаливает она и, вскинув руки, поднимается на ноги. Ну, она пытается, но я дергаю заразу к себе, и ей ничего не остается, кроме как разрешить усадить ее к себе сверху на колени.

Она снова пытается встать, но я хватаю ее лицо в ладони и силой притягиваю к себе.

— Луиза — друг. Не ревнуй меня к ней. Пожалуйста, — добавляю я сипло. С надрывом. И на мгновение на лице Невеличкиной мелькает сомнение, она моргает, приоткрывает губы, и я чувствую на себе ее взволнованное дыхание с привкусом шоколада.

— Она твоя бывшая.

Я сильнее сжимаю лицо Ви в ладонях, прикрываю глаза и прижимаюсь к ее лбу своим, давая ей то, что она требует.

— У нас ничего не вышло. Вообще ничего. Она мне как сестра, родная душа, понимаешь? Я люблю ее и дорожу ей, но она не ты.

Тяжело сглотнув, открываю глаза и вижу потерянный взгляд Невеличкиной.

— Как ты это понял?

Я готов рассмеяться от отчаяния. Господи, эта девушка, она хочет вырвать мое гребаное сердце. Ну или яйца. Но я отвечаю, потому что впервые хочу сказать это вслух.

— Я не чувствую к ней ничего, что заставляешь меня чувствовать ты. Я не чувствовал ничего подобного ни с одной девушкой. Я не могу дать определение, что именно, но это что-то сводит меня с ума.

Ты сводишь меня с ума.

Невеличкина опускает взгляд, а потом я слышу ее смущенный шепот:

— Я тоже что-то чувствую к тебе.

Я не удерживаюсь от сухого смешка.

— Что-то хорошее, надеюсь? — Толкаю ее лбом, вынуждая посмотреть на меня.

— Слишком, — отвечает она, прикусывая нижнюю губу.

— Тогда перестань сопротивляться. Пусть наши отношения будут такими, какие они есть, и похер, что мы бесим друг друга.

— Я боюсь торопиться, — опять прячет она взгляд. Но на этот раз прижимается лицом к моей шее, приникая к моей груди, которая начинает сотрясаться, когда я раскидываю руки и смеюсь.

— Я тоже, прикинь.

Она прерывисто вздыхает и с тихим «бесишь меня» кусает меня за шею.

— М-м, — дергаюсь, но жжение жаром расползается по коже и скатывается вниз.

Черт. И зараза улавливает мое участившееся дыхание и ведет языком вверх, к краю скулы, вынуждая меня зашипеть сквозь зубы.

— Невеличкина, — сипло выдыхаю я, сжимая ее задницу в руках. — Ты нарываешься.

— На что?

Я шлепаю ее сквозь джинсы.

— На то, на что у нас нет времени.

— Почему? — мурлычет она, покрывая поцелуями линию скулы.

Запрокидываю голову, подставляя горло под ее ногти, которыми она царапает его, прежде чем поцеловать в уголок губ и нависнуть над моим лицом. Кадык дергается под ее пальцами, да что там кадык.

— Потому что мы опаздываем, помнишь?

Она закатывает глаза и с разочарованным вздохом отстраняется, а потом и вовсе встает.

— Я же сказала, что не поеду.

Я подрываюсь, опираясь локтем на колено, глядя на нее снизу вверх:

— Но почему?

— Потому что. — Она вскидывает руки, будто мне, блядь, должно быть это очевидно. — Тебя ничего не смущает?

Я окидываю ее взглядом, пытаясь понять, что должно смутить.

— Ну, я был бы признателен, если бы ты надела кофту и не довела моего деда до инфаркта.

— Да нет же!

Невеличкина психует, запуская руки в волосы, а потом хватается за джинсы.

— Вот! Они не застегиваются!

Я протяжно вздыхаю, призывая себя аккуратно ступать по этой территории.

— Ну, ты немного… беременна?

— Нет! Я потолстела!

Провожу ладонью по лицу, ругаясь «господи, блядь», и рывком поднимаюсь на ноги.

Невеличкина отшатывается, но я ловлю ее и, дернув к себе, целую с таким напором, что она мгновенно плавится в моих руках. Хватит. Нам вредно много разговаривать. Поэтому я целую, целую и целую, а зараза… ну, она делает все, чтобы мы опоздали еще больше.

Дергает за ремень, расстегивая его дрожащими руками, затем дергает молнию, и мой твердый член выпрыгивает в ее ладонь, как чертов фанат, жаждущий только ее.

Не прекращая пожирать ее губы, я стаскиваю ее джинсы вниз вместе с трусиками, а потом разворачиваю и толкаю задыхающуюся после моих губ Невеличкину руками в стену.

Она ахает, а я, не теряя времени, которого у нас и так нет, вхожу в горячую влажность и мы оба задыхаемся от удовольствия. И я трахаю, трахаю, трахаю… доказывая Ви, что она самая пиздатая, ну и надеясь, что розовые тюльпаны не потеряют своего внешнего вида в холодной машине.