97
Не знаю, который час.
Сквозь зашторенные окна пробивается свет. Может, позднее утро, может, обед. Неважно. Мне совершенно ничего неохота. Даже элементарно вставать с кровати.
В груди нереальная тяжесть. Меня будто придавило событиями вчерашнего дня. И почему-то сегодня отсутствие Яна на соседней подушке ощущается особенно остро. Но я ведь вроде как сама хотела этой дистанции?
Ой все…
Переворачиваюсь на бок, прижимая к груди скомканное одеяло, хмурюсь, пытаюсь уговорить себя не лезть в телефон, но как зависимая беру его и снова смотрю уведомления.
Впрочем, с последней моей проверки минуту назад ничего не изменилось, от Раневского ничего нет.
«А с чего бы ему быть?! — журит меня внутренний голос. — Ты же вчера ему весь мозг вынесла!»
Вынесла, да.
И сегодня на свежую голову жалею, что вела себя вчера, как инфантильная истеричка. Это не значит, что я перестала считать иначе, нет. Я по-прежнему согласна со всем, что вчера из меня лилось, но не согласна с формой подачи и про предложение жалею, не надо было…
Это как упрекнуть за неподаренные цветы, которые тебе в итоге дарят, чтобы исправиться, а тебе уже все равно, даже неприятно, потому что кажется неискренним, выпрошенным.
Бросаю телефон на кровать.
Переворачиваюсь на спину и сдуваю прядь волос с лица.
Н-да, Невеличкина. Просто блестяще.
Ян даже впервые не стал напрашиваться в гости. У — успех!
«Сама виновата, — продолжается внутри меня возня. — Продолжи в том же духе, и он найдет себе более адекватное местечко для ночевок, а ты узнаешь, что такое мать-одиночка».
И так ревностно колет от этой мысли, что хочется ударить себя. С ним все же будущее не так пугает. А без него… даже думать не хочу.
Хочу отмотать назад и попробовать провести вчерашний день иначе. Хотя бы с момента моей истерики из-за джинсов, которые оказались мне малы.
Наверное, если бы я вовремя спустилась к Раневскому, мы бы начали тот вечер иначе, но, с другой стороны, тогда не было бы разговора на кухне. А он мне был очень-очень нужен. Мне так мало признаний от Яна, что я глотаю каждое его слово как воздух. Но, видимо, не надышишься…
Переворачиваюсь обратно на бок и снова беру телефон. Нового там ничего, поэтому я сама набираю Раневского, больно прикусываю нижнюю губу, но не звоню.
Ты ведь домой поехал, да?
Не косячил?
Не косячь, пожалуйста. Я тоже больше не буду выносить тебе мозг, очень постараюсь.
С протяжным вздохом в итоге блокирую экран.
Снова бросаю телефон и падаю безнадежно на спину. Устремляю взгляд в потолок. Надо бы позвонить Соне, узнать, как она, но странное чувство вины тормозит.
Ну а что мне надо было делать? Притвориться, что все нормально? Прикинуться дурочкой, будто я ничего не знала?
В конце концов Артур не сможет скрывать это от нее вечно.
И вроде бы я поступила правильно, как и полагается подруге, но опять же сегодня трезвым рассудком начинаю сомневаться. Считай я влезла в ее отношения.
Нет, я сделала все правильно, хотя, возможно, и не стоило сходу вываливать на нее эту инфу с беременной Ксюшей…
С другой стороны, иначе эту информацию и не преподнесешь. Да и Сусанне Валерьевне и Леониду Августовичу тоже бы позвонить. Извиниться за свое бегство. Нехорошо как-то вышло… Завелась на пустом месте. Но не совсем на пустом, Раневский все же вынудил своей шпилькой.
Чего я вообще нервничаю из-за этой фамилии? Все равно последнее слово за мной. В конце концов, не потащит же он меня за волосы менять фамилию. А я какого-то черта ведусь каждый раз на провокации его величества царя.
Не хочу его расстраивать, но в ближайшие месяцев так восемь я точно не планирую замуж. Даже если вдруг случится смещение планет во вселенной или начнется метеоритный дождь и он сделает предложение — НЕТ!
Я уже нацеплялась ред флагов и бездумно на такой шаг не пойду.
Вот переживем весь этот апокалипсис, родим и не сойдем с ума, тогда считай проверка на прочность пройдена, можно уже и шагнуть в серьезность. Господи, слишком много мыслей, слишком! Я сама бы от себя сбежала!
Возможно, я бы думала иначе, если бы и Раневский демонстрировал свое желание более гуманно и не столь цинично.
Нет, на самом деле я вижу в нем перемены и огромные, но… он может сделать десять раз хорошо, а на одиннадцатый даст отрезвляющего леща, а мне ж много и не надо.
Вот как, например, с этой долбаной фамилией. Или рассуждением о браке между нами, будто это само собой разумеющееся, как одна из его бизнес-сделок.
Нет, нет, нет и нет. Я девушка в первую очередь, и ему придется вспомнить об этом и немного успокоить свои амбиции. Я хочу знать и чувствовать, что нужна ему. Все. Точка.
Кладу ладонь на животик, медленно глажу, прислушиваясь к ощущениям, но ничего, кроме голодного урчания, не чувствую.
Надо вставать и идти есть. Негоже детей морить голодом.
Тяжело вздохнув, заставляю себя подняться и отправиться в ванную, но ни душ, ни семиэтапный уход за лицом не смогли остановить мечущиеся в голове мысли.
А Раневский продолжает предоставлять мне пространство, которое начинает уже раздражать.
Все это собирается в единый клубок недовольства и пульсирует во мне с каждой минутой все сильнее и сильнее.
Я распахиваю холодильник, когда вдруг краем уха улавливаю еле слышный звук, мелодию, которая сбивает с толку, потому что она слишком знакомая. Но вдруг все затихает. С улицы что ли?
Пожав плечами, достаю йогурт, открываю крышку и вздрагиваю от брызгов. Щурюсь, пытаясь понять, попала ли в глаз. Вот же… блин!
Отставляю йогурт и вытираю салфеткой лицо, грудь и пострадавшие кухонные шкафчики.
С улицы опять начинает доноситься знакомая музыка, на этот раз довольно громко, возможно, из-за акустики во дворе.
Бросаю взгляд на настенные часы: двенадцать дня. Кого там прет?
А сама раскачиваюсь под плавный мотив, прикрываю глаза и пихаю в рот первую ложку вишневого йогурта. М-м-м… вкусненько. А потом прижимаю ложку к подбородку и хмурюсь, опять зацикливаясь на мелодии. Блин, ну знакомая же! Прям ностальгия такая из детства, ну как же ее…
— Э-э-э! Ромео, блядь! — вдруг сквозь музыку раздается грозный крик мужика. К нему присоединяются еще женские голоса:
— Совсем из ума выжили?!
— В воскресенье…
И опять мужик орет:
— Я сейчас спущусь и этот оркестр в твою задницу запихаю! Единственный выходной…
— ЛУ-У-У-УЧ СОЛНЦА ЗОЛОТО-О-О-ОГО, — заглушает соседские крики красивый глубокий голос. — ТЬМЫ СКРЫ-Ы-Ы-ЫЛА ПЕЛЕНА. И МЕЖДУ НАМИ СНО-О-ОВА-А-А ВДРУГ ВЫРОСЛА СТЕНА.
Ну точно! Вскидываю руку с ложкой вверх. Это же серенада Трубадура!
— А-А-АААА-А-А-А-АААААА…
Прикрываю глаза и кайфую, а поет-то как красиво… голос такой, что аж в груди все то сжимается, то разжимается и дышать хочется. И тоже кажется знакомым…
— НОЧЬ ПРОЙДЕТ, НАСТУПИТ УТРО ЯСНОЕ. ЗНАЮ, СЧАСТЬЕ НАС С ТОБОЮ ЖДЕ-Е-ЕТ…
Голос красивый, да.
И тут ложка выскальзывает из рук и с лязгом прыгает по полу.
Твою ж мать… это же не…
Боже-е-е-е…
Сердце подпрыгивает к горлу и начинает биться дурниной еще до того, как я подлетаю к окну и вцепляюсь в подоконник. Господи… я сплю, да?
— …В ЧА-А-А-АС ГРУСТИ-И-И И ПЕЧА-А-АЛИ-И-И…
У меня отвисает челюсть, из горла вырывается булькающий звук, и я тут же прикрываю рот ладонью, таращась на Раневского — в смокинге! — и весь переполох с оркестром, который он устроил в моем дворе.
— ТЫ ГОЛОС МОЙ УСЛЫ-Ы-Ы-ЫШЬ. А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А…
В ладонь вырывается истеричный икающий звук, я то ли плачу, то ли смеюсь, но, судя по дрожащим губам и увлажнившимся щекам, и то и другое…
Сумасшедший. И красивый. Очень красивый. Черт возьми, да он потрясающий! Вот так поющий во дворе с закрытыми глазами и гримасой на лице, будто ему требуется больше сил, чтобы сделать это.
Ради меня? Для меня?
И снова я истерично всхлипываю, а картину смазывает пелена слез, жаром набежавшая на глаза.
Хочу к нему…
И я слепо бегу в коридор, наощупь нахожу куртку, влетаю в угги и вырываюсь в подъезд. Лифт на первом этаже, и я плюю на него и бегу по ступеням вниз.
На ходу стирая слезы и задыхаясь от эмоций.
Гулкое эхо еще доносится:
— Солнце взойдет…
Солнце взойдет…
Солнце взойдет…
Он даже поет идеально! В какой лаборатории его разрабатывали?
Каждый тембр его голоса и музыки резонирует в моем сердце, превращая меня в нестабильную субстанцию.
Во мне все дрожит и клокочет, когда я вылетаю на улицу в морозное пекло, сейчас оно кажется именно пеклом. Внутри пылает, горит, и я замираю, когда Раневский встречается со мной взглядом.
Мой! Ну мой же!
И я улыбаюсь как идиотка, будто немного не в себе. Но, кажется, Ян сейчас разделяет это безумие со мной в равной степени.
Мы смотрим друг на друга пристально и осоловело, оба тяжело дышим, пока мелодия стихает и не начинают прорезаться голоса соседей, в основном недовольные. Да и пофиг мне!
Это вам всем ответка за ваши нескончаемые ремонты по утрам!
Будто опомнившись, Ян опускается на одно колено. Нет, нет, нет… это точно его близнец! Романтичный Трубадур! Я так и знала, что у него есть клон на все случаи жизни!
Я вижу, как напряженно Раневский сглатывает, и в то же время плавлюсь под его горящим эмоциями взглядом. Меня колошматит, будто по венам пускают голый ток.
Он ничего не говорит, но я вижу, как он вынимает из кармана красную коробочку…
А дальше я уже не отвечаю за свои действия, ни когда срываюсь к нему, ни когда прыгаю на шею и заваливаю спиной в снег.
Судорожно моргаю, обхватывая его лицо ладонями, сжимаю дрожащими пальцами и прижимаюсь к его лбу своим. Наше дыхание частое, его глубокое и резкое, мое — трепещущее на его губах.
— Выйдешь… — сбивчиво произносит он, — за меня?
Улыбаюсь сквозь слезы.
— Ты дурак, Раневский… — выдыхаю прерывистым голосом, находясь все еще в шоке.
Не могу больше сдерживать эмоции и целую его. Не слишком аккуратно, но его это мало волнует, он обхватывает мое лицо в ответ и с жадностью толкает язык в мой рот, углубляет поцелуй и обжигает надсадным стоном, когда разрывает поцелуй и снова сталкивает нас лбами, задыхаясь возле моих губ:
— Да. Я дурак, влюбленный дурак. Не смей такому отказывать, Невеличкина.
— Не буду, — шепчу сквозь ком в горле. — Трубадур ты мой, — сдавленно хихикаю.
— Все для тебя, сумасшедшая принцесса.