Глава 62 — Аксёновы

Стоя на крыльце ресторана, я немного нервничаю и курю. Александр Викторович давно просит встречи, а я все съезжаю с нее. Но сегодня днюха… И они с Яном хотят поздравить. Сказали, что подъедут на пятнадцать минут. И вроде как у меня ни одного повода отказать.

Но мне нервно и неловко. Что я должен ему говорить? Я не могу въехать в свои новые родовые связи. Мне тяжко…

Вижу, как тормозит новенький Панамера. За триста штук баксов. Яну упал ещё один? Этот — черный и лоснится от блеска. Чёрное литьё, тонировка… Вау какой! Я бы на нем повыебывался, да…

С сожалением вспоминаю свою красавицу. Но сейчас, я бы всё-таки выбрал эту, а не радикальный "спорт". Солиднее и удобнее.

Ян с Александром Викторовичем выходят из машины.

Аксенов старший, замешкавшись с ответом на телефонный звонок, притормаживает на крыльце.

— С днём рождения, брат! — жмём руки с Яном.

Он за руку дёргает меня к себе, обнимая и хлопая по плечу.

— Спасибо! — ухмыляюсь. — Тачка — супер… Нереальная красавица!

— А-а-а… Да! — гордо и вальяжно. — Сам выбирал. Пойдем, отец сейчас подойдёт.

Александр Викторович подходит к нам третьим. Тянет руку.

Растерянно пожимаю. И он как обычно, удлиняет наше рукопожатие.

Молча садится за стол. Его лицо дёргается в нервной улыбке.

— Я знаю, у тебя есть вопросы, Максим. Ответы на них неловкие и некрасивые. Поэтому я расскажу без вопросов. Думаю, вы меня поймёте. Вам обоим. Уважаемые и безупречные отцы семейства не сразу рождаются такими. Сначала они становятся такими вот оторванными раздолбаями, как вы. Я не был исключением… Жениться не хотел, жену знал издали, чувствами не пылал. К идее брака отнёсся с пренебрежением, но додавили. Мне казалось, я взрослый и бывалый, вёлся на женщин постарше и лесть. Идиот, короче. Оценил жену я потом, уже после рождения Яна. И полюбил потом. И в нервотрёпке прожил двадцать лет, боясь, что она когда-нибудь узнает. И все к черту сломается в моей счастливой семейной жизни.

Оттягивает галстук, делая вдох поглубже.

— Старался всегда заранее выслужиться, чтобы компенсировать сделанное, когда оно всплывёт. Надеялся, что простит. А ещё боялся, слишком уж проявлять внимание к сыну, чтобы не испортить его репутацию и не навредить этой темной историей. К чему я это… Подробности вам знать ни к чему, это наши дела, не ваши. Но я хочу сказать вам обоим, особенно тебе, Максим… Потому что ты уже женат. И как мне показалось — не формально. Если ты в свой шкаф положишь скелет такого плана, то каким бы замечательным мужем и отцом ты не был потом, как бы ее не любил и не берег, когда этот скелет выпадет, все обнулится. Все твои года охренительности превратятся в прах и обесценятся. Ничего не будет иметь значения, кроме этого скелета. Все нахрен! — устало качает головой. — А пострадают те, кого ты к тому времени будешь любить несоизмеримо больше, чем… все те истории, что стали скелетами. Твои дети. Думайте головой, пацаны, вы у меня уже взрослые. Не совершайте моих ошибок.

— Эм… Подождите. Что значит, "нахрен"? — прищуриваюсь я.

Аксёновы — всегда были идеальной семьей! Если не они, то как черт возьми вообще возможно сохранить хоть что-то в этом ёбанном мире?!

— Мама всё-таки решила развестись, — опускает глаза Ян.

— А Вы? — смотрю в глаза Александру Викторовичу.

— А что я могу, Максим? Мы, мужчины, всегда думаем, что если женщина любит, то простит. Но если женщина любит, ни за что не простит. Не простила, — разводит руками.

— Ну сделайте что-нибудь! Нельзя же… просто развестись. С нуля иногда начинать даже лучше, чем стоя наверху неустойчивой конструкции. Это я уже из своего опыта.

— Я подумаю об этом, — серьезно смотрит мне в глаза. — Я подумаю.

Встаёт.

— Если я могу что-то сделать… Ну чтобы… — развожу расстроенно руками.

Взъерошивает мне волосы.

— Есть и плюсы. Своего младшего сына, я могу теперь любить открыто. Ян…

Ян, подмигивая, двигает по столу мне ключи на брелоке.

— Документы в бардачке. С днюхой!

Оу…

Чувствую, как приливает кровь к лицу.

Дёргаю ворот рубашки.

Моя?!

Ух ты ж!

Долго мнусь с телефоном в руках, не зная как правильно написать… "Отец"? "Отец" — я говорил Марку Викторовичу. В этом слове для меня больше какой-то неловкости, неуместности и вынужденности. А потом вообще стал называть его по имени отчеству. Не люблю я это — "отец".

Делая вдох поглубже, позволяю себе принять эту реальность.

"Спасибо, пап…".