Глава 32

Вспоминая нашу приходскую церковь в квартале Сартонье, я всегда думала о запахе воска и старого дерева.

Мы с отцом ходили туда каждое воскресенье, как и все верующие церкви Карста. «Бог слышит нас только через голос служителя», — говорил кюре на утренней мессе. Для меня, ребёнка, это было просто: есть Бог, и есть кюре — наш добрый пастырь, который знает нас по именам и спрашивает о здоровье. Его скромная сутана и простая церковь были единственным воплощением веры, которое я знала.

Всё изменилось во дворце. Здесь вера была иной — не сердечной, а вычурной. Прямо в крыле для придворных находилась изящная дворцовая капелла. Каждое утро туда являлся капеллан — не старый кюре, а упитанный, важный аббат в тонком белом облачении.

Он читал воззвание к Солнцеликому и краткие молитвы за здравие Короля-Солнца и успех государственных дел. Служба длилась ровно четверть часа. Это был ежедневный ритуал, такой же обязательный, как утренний моцион.

Никакой личной молитвы, никаких вопросов о душе — лишь вежливое, отстранённое бормотание, после которого аббат (а за ним и все остальные) спешил к своему завтраку.

Богослужители Карста, как я быстро поняла, ревностно блюли своё право быть единственными посредниками между нами и божественным, и здесь, во дворце, это право обретало форму быстрого и эффективного сервиса для высшей аристократии.

Но настоящая Церковь, та самая, о чьей власти я слышала лишь в проповедях нашего кюре, открывалась мне лишь сейчас.

По дворцу пронёсся слух: наступает Праздник Первого Луча — день, когда Солнцеликий, по преданию, освятил первую церковь Карста своим благословленным лучом. И по этому случаю весь двор, от герцогов до последней фрейлины, должен был совершить торжественный выезд в Карстеум Примасильве — главный собор королевства.

Для придворных это было событие из разряда «ярмарки тщеславия»: кто в каком экипаже поедет, чьё платье будет роскошнее, кто удостоится взгляда Верховного Пастыря. Для Короля же, как шептались, поездки туда была сугубо официальным визитом. У него был личный исповедник из высших чинов церкви, и на мелкие праздники король не отвлекался. Его присутствие ожидалось лишь дважды в год — на Праздник Солнцестояния и Рождение Солнцеликого.

А для меня это было путешествием, которое пугало и манило одновременно. Я была в Карстеуме Примасильве пару раз. Отец, желая показать мне чудо, привёл меня туда, на праздник.

Первый раз мы стояли в толпе зевак у гигантских бронзовых врат, и я, запрокинув голову, пыталась охватить взглядом купола, отражающие облака. Тогда я увидела его — Верховного Пастыря, выходящего из своих покоев в сопровождении клириксархов в пурпурных мантиях. Он мелькнул в дверном проёме, словно живая статуя, ослепительная в золотом облачении. Это зрелище врезалось в память.

Второй раз уже в будний день, прошли внутрь, чтобы полюбоваться величественным храмом внутри. Но нас все так высокомерно смотрели, что мы пробыли недолго. Налюбовавшись красотами храма, папа поспешил меня увести, бормоча под нос что-то нелицеприятное о тех, кто потерял связь с божественным учением и смотрит только на внешнее, не проникая в саму суть.

Лаура и Томми выбрали мне одно из самых богатых платьев — молочный бархат, расшитый золотом и жемчугом. На мое удивление Томми с радостной улыбкой заверила:

— Вы — любимая фаворитка Его Величества Карла Второго, вы должны сиять ярче всех. На вашем фоне должны все блекнуть. Ваше место во дворце — второе после королевы. Вы должны показывать это всем: одеяниями, драгоценностями, поведением. Смотрите на всех мистрис свысока — вот так…

И Томми величаво прошлась, задрав нос, по комнате и свысока кивнула нам с Лаурой, едва взглянув. Лаура не удержалась, прыснула на ее пантомиму, Томми потом рассмеялась в ответ. Я тоже еле держалась, но должна была держать лицо.

— Зачем же мне изображать из себя такую важную мистрис? — с улыбкой спросила я.

— Чтобы все вас уважали, — с детской непосредственностью ответила Томми.

Лаура кивнула согласно.

— Во дворце нельзя заискивать и показывать неуверенность, — подтвердила Лаура. — Даже если вы боитесь или смущены, нельзя этого показывать.

Вот такие уроки жизни во дворце я получила от своих горничных, пока собиралась.

Я впервые выезжала из дворца, как сюда приехала, и без поддержки Карла, который защищал своим присутствием во дворце. Но Карл позаботился и в сопровождающие мне отправил пожилую графиню де Морвейн, чопорную, но разговорчивую и благожелательно настроенную мистрис.

Она ждала меня в карете, к которой меня проводила стража. По дороге графиня пичкала меня полезной информацией о истории Карстеума Примасильве, о службе и ритуалах при нем, об этикете и всем том, чего я не знала, но нужно было знать.

Карстеум Примасильве возник перед нами в конце Триумфальной авеню как рукотворная гора, высеченная из молочного камня и золота. Он был так огромен, что смотреть на него приходилось, задрав голову, отчего голова кружилась и терялось чувство времени.

Вместо острых готических шпилей, его венчали купола, похожие на перевёрнутые золотые чаши, и каждый увенчивал кристалл величиной с повозку, что слепил глаза даже в этот пасмурный день. Это были не просто украшения; гиды шептались, что в дни солнцестояния лучи Солнцеликого падают на них так, что весь храм начинает светиться изнутри, словно второй божественный лик.

Главный фасад был гигантской фреской, высеченной в камне. В центре, над титаническими бронзовыми вратами, рельеф изображал Солнцеликого — как сияющий лик, от которого во все стороны расходились волны-лучи.

Каждый луч касался фигуры поменьше — одного из Верховных Пастырей прошлого, а те, в свою очередь, простирали руки к толпе у своих ног.

Послание было яснее любой проповеди: благодать нисходит сверху вниз, от Бога к его избранным наместникам, и лишь через них — к простым смертным.

Нас, разряженную и шумную толпу придворных, медленно пропускали через боковые калитки. Я шла, чувствуя себя букашкой у подножия исполина.