Глава 48

Но мое влияние на Карла вызывало все больше недовольства и зависти. К моему удивлению, это коснулось не только тех, кого затрагивало напрямую, тех, кто считал, что не будь меня, мог бы занять мое место или получить больше влияния на короля. Но и простого народа.

Сначала я услышала ссору слуг, когда проходила через галерею в открытое окно.

Пажи и служанки обсуждали меня:

— Говорят, это она уговорила казнить старика барона Зоуля, — раздался молодой томный мужской голос. — А у него пятеро детей сиротами остались.

К слову, я впервые о нем слышала. Но потом узнала — того казнили за растрату бюджета лечебницы для солдат, которую он курировал.

— Да что ты мелешь! — раздался звонкий голосок Томми, моей горничной. — Мистрис Корделия очень добрая! Она всех только защищает.

— А я слышала, что она ежедневно требует от короля бриллианты размером с голубиное яйцо! Когда же она насытится? — завистливо сказала какая-то служанка.

— Да враки все это! — чуть не плакала Томми. — Мистрис Корделия скромная и ничего не просит. А если Его Величество ей дарит подарки, она что, теперь, отказываться от них должна?

— Ты ее защищаешь, потому что она тебя купила, — обвинительно влезла другая. — Она вам постоянно подарки дарит, вот ты и встаешь на ее защиту.

— А тебе просто завидно, — защищалась Томми.

— А в это время в Протансуале люди с голода умирают, — вздохнул другой паж. — Слышали, про неурожай этим летом? У людей даже хлеба нет…

— Колдунья она, — зло возвестила первая служанка. — Заворожила королевское сердце…

Их склоку прервал смотритель, разгоняя и ругая бездельников, которым лишь бы языком почесать. А я была поражена, с какой злобой обо мне говорили слуги. Что я им сделала?

Вечером я насобирала украшений, о которых вряд ли вспомнит Карл, и вручила Томми и Лауре с наказом продать, а деньги отдать в фонд помощи людям Протансуаля.

— А деньги от продажи вот этого, — протянула я отдельно дорогое изумрудное колье, — отдайте семье казненного барона де Зоуля.

Он, конечно, был виноват и получил заслуженное наказание. Но когда я узнавала про него, то узнала и том, что все его имущество было арестовано. Вдове с детьми оставили только дом.

— Вы слышали? — ахнула, догадавшись, Томми и прикрыла в ужасе рот рукой.

Я горько усмехнулась и, не ответив, только поблагодарила Томми:

— Спасибо, что защищала меня, моя храбрая малышка. Но в следующий раз не стоит. Все твои слова потом обратят против тебя же. Я того не стою.

— Нет, стоите!..

Томми с горячностью, присущей молодости, хотела продолжить, но я остановила ее и велела сестрам лучше заняться делами.

Через день в газете напечатали памфлет: «Фаворитка короля платит за молчание семье казненного!»

Этот сатирический вестник с критикой власти Карла появился несколько месяцев назад. Анонимный, он разлетался по городу как горячие пирожки. Конечно же, его доставляли и во дворец. Карлу и его тайной канцелярии, чтобы знать о чем пишут. А придворным — для развлечения или гнева, если там упоминали и их.

Про меня там тоже часто писали, ведь я близкое лицо к Карлу. Но до этого времени как-то не оскорбительно. Или я так это воспринимала, слышав более обидные вещи за спиной от своих недругов?

Сегодняшний же выпад меня задел. Я с досадой откинула от себя газету.

Потом получила еще и выговор от Карла, который вернул мне все проданные драгоценности с наказом больше так не делать.

Чем больше вызывало недовольство правление Карла, тем острее и злее проходились и на мой счет. Все мои поступки выворачивались наизнанку. И народная молва превратила меня в алчную злодейку, которая крутит королем, как куклой на веревках.

Карл в самом начале появления этого вестника, который из сатирического постепенно превращался в революционный, пытался найти его автора. Типографию нашли и разгромили, а автора и след простыл.

После этого на улицах появлялись несколько рукописных экземпляров, которые народ переписывал от руки, передавая дальше, да еще и приписывая что-то от себя. Каждому захотелось почувствовать себя бунтарем, над которым веет дух свободы.

Это посчитали более опасным и преследования автора вестника прекратились (внешне). Чтобы хотя бы рассадник зла не распространял свои корни дальше.

В одну из ближайших поездок в главный храм, Карстеум Примасильве, я почувстовала на себе последствия славы, которую создал мне вестник.

Бронзовые врата Карстеума Примасильве сомкнулись за нашими спинами с глухим стуком, словно запечатав утробу каменного исполина. Воздух, напоённый холодным ладаном и высокомерным миром ритуала, сменился ветреным дыханием улицы. Я сделала вдох, стараясь вытолкнуть из лёгких тяжёлую благоговейную тишину собора. Внутри всё ещё звенели гимны, восхваляющие Солнцеликого и мудрость его земного наместника, Карла.

Но это было ложное спокойствие. Ещё в капелле, проходя между рядами, я ловила на себе взгляды. Не восторженные и не завистливые, а быстрые, исподлобья, как удар шпильки. Шёпот, похожий на шелест сухих листьев, полз за мной по мраморным плитам: «Фаворитка…» Слово это в устах аристократов звучало как «ведьма», просто они были слишком воспитаны, чтобы произнести его вслух.

Истинный грянул снаружи. Обычно площадь перед Карстеумом была пустынна и строга, как и подобает преддверию власти. Сегодня же её заполонила толпа. Не праздные зеваки, а плотная, клокочущая масса людей в грубых холщовых одеждах. Лица, испещрённые нуждой и злобой, окружили нас — яркий, разрозненный букет придворных в шелках и бархате.

Стража, выстроившаяся живым коридором к экипажам, напряглась, сомкнув ряды. Первый камень — нет, не камень, спелый, гнилой помидор — шлёпнулся о мраморную ступень в шаге от меня. Алый сок брызнул на подол моего платья цвета утренней зари, словно кровавая слеза.

И тут же грянул гул, накрывший нас волной ненависти.

— Ведьма! — пронзительно крикнула женщина с исхудалым лицом, и это слово, наконец, сорвалось с уст, обретя плоть.

— Приворожила! Солнцеликий проклянет тебя!

— Шлюха! Верни нам нашего короля!

Это был не просто гнев. Они не видели во мне человека — лишь символ всех своих бед: неурожаев, новых налогов, королевской немилости. Я была для них ересью в юбке, живым оскорблением их веры и их правителя. И в их глазах горела та самая «искра жизни», о которой говорят последователи Чащи, но сейчас она пылала костром, готовым меня испепелить.

— Быстрее, мистрис, — сипло прошептал капрал стражи, грубо подталкивая меня к дверце резного королевского экипажа.

Но было уже поздно. Толпа, как приливная волна, накатила на жидкий строй гвардейцев. Экипаж качнуло. На позолоту двери шлёпнулся ещё один помидор, затем комок грязи.

Чьи-то пальцы, чёрные от работы, вцепились в подоконник, чьё-то перекошенное лицо на мгновение возникло за стеклом, запотевшим от моего дыхания. Воздух наполнился рёвом, скрежетом, свистом и диким, животным страхом, который сковал мне горло.

Я отшатнулась вглубь сиденья, сердце колотилось, как птица в стеклянной ловушке. Экипаж снова затрясся и накренился — кто-то пытался его опрокинуть. В ушах стоял оглушительный грохот, крики стражников, ржание перепуганных лошадей.

И сквозь этот хаос я снова услышала его. Тот самый шёпот. Тихий, но чёткий, будто раздававшийся у самого моего уха:

— Час расплаты пробьёт, колдунья. Чаща ждёт тебя.

Потом раздался резкий окрик, звон обнажённых клинков, и толпа с ропотом отхлынула. Мы рванули с места, и я, прижавшись к мягкой спинке, смотрела в заляпанное грязью окно на удаляющуюся, всё ещё рычащую толпу.

Карл пришёл ко мне той же ночью. Лицо его было бледным от сдержанного гнева, но руки дрожали — я чувствовала это, когда он взял мои ладони в свои.

— Я не позволю, — прошептал он, и в его голосе звучала сталь, та самая, что он скрывал под маской Солнечного Короля. — Я не позволю им касаться тебя. Ни словом, ни взглядом. Никогда.

Он говорил о толпе, о придворных, о всём королевстве.

— Но… Карстеум… службы… — попыталась я возразить, чувствуя, как стены будущей тюрьмы смыкаются вокруг.

— Верховный Пастырь и так слишком часто видит твоё лицо рядом с моим, что рождает лишние толки, — отрезал Карл, и в его тоне прозвучала не только забота, но и холодный расчёт. — Отныне капеллан будет совершать все обряды для тебя здесь, в покоях. Ты не будешь покидать пределов дворцового парка. Ни под каким предлогом.

Он ушёл, оставив меня в тишине. Я подошла к окну, за которым раскинулся уснувший парк, и положила лоб на холодное стекло. Сегодня дверь кареты захлопнулась не только перед моим лицом. Она захлопнулась между мной и всем миром. И я понимала — этот запрет не защита. Это приговор. Отныне я была не просто фавориткой. Я была самой дорогой птицей в самой золотой клетке дворца Ассурии, а шепот «ведьмы» стал ключом, который эту клетку навечно запер.