Глава 51 · Монстр

ЯН

Бл*дь.

Это все, что крутилось в моей голове.

Одно слово. Как заезженная пластинка.

Бл*дь. Бл*дь. Бл*дь.

А еще было это стойкое, почти физическое желание найти Мальвину и… вырвать ей язык. Настолько стойкое, что я предпочел вообще ее не замечать. Иначе любое наше взаимодействие закончилось бы плачевно. Для нее. Для меня. Для всех, кто оказался бы рядом.

Она не змея, она не с*ка… она законченная лживая с*ка!

За нежной улыбкой и хрупкой натурой — настоящая гниль. Такие, как она, умеют только одно: прикинуться жертвой, чтобы потом, когда все отвернутся, спокойно добить того, кого выбрали на роль виноватого.

Но самое убл*дское было то, что я не знал, что должен сделать дальше.

Мне не верили. Меня не слушали. Меня, бл*дь, выставили монстром.

Я позволили им уехать, не стал что-то доказывать в доме. Взял паузу на несколько часов, чтобы выдохнуть. Только нихера не помогло. Я прикидывался пред семьей, что все нормально, просто не выспался, а сам пытался придумать чертов план.

И в итоге не придумал.

Но все равно приехал к дому брата, решил начать с него. Ярик всегда отличался спокойствием и рассудительностью. Хотя вчера он врезал мне. И пусть не заслуженно, но я на его месте поступил бы так же, если бы думал, что он тронул МОЮ МАЛЫШКУ.

Я написал брату короткое сообщение. Сказал, что жду его под домом. Попросил выйти на разговор. И он долго не отвечал, но в итоге я увидел его, выходящим из подъезда.

Я припарковался подальше от его окон, чтобы Мальвина не палила нас. Но черный гелик пропустить было сложно.

Он шел ко мне быстро, с хмурым лицом, которое не сулило ничего хорошего.

Он сел рядом. Хлопнул дверью так, что гелик качнулся. Не поздоровался. Уставился в лобовое. Я знал этот взгляд. Ярик смотрел так, когда перед ним стоял выбор: ударить или уйти. Вчера он выбрал ударить. Сегодня, видимо, решил сначала поговорить.

— Ну, — сказал он. — говори.

— Ярик, — сказал я, ровно, насколько мог ровно. — я не трогал ее.

Он усмехнулся. Криво. Без веселья. Как усмехаются, когда слышат шутку, которую слышали сто раз и которая давно перестала быть смешной.

— Ты это вчера говорил. Три раза. Я слышал. Думаешь, если скажешь в четвертый, что-то изменится?

— Я не знаю, что изменится. Я знаю только, что не трогал. И ты это знаешь. Или должен знать.

Он повернулся ко мне. И я увидел его глаза. Красные. Недосып. И что-то еще. Что-то, что я раньше не видел. Он смотрел на меня как на чужого. Как на опасного. Как на того, от кого нужно держаться подальше. И это было хуже, чем удар. Хуже, чем все, что было вчера.

Потому что удар заживет.

А этот взгляд — нет.

Этот взгляд я запомню.

Навсегда.

— Я, бл*дь, ничего не знаю! — заорал он. — Слышишь? Ни-че-го! Я вчера пришел на кухню и увидел свою женщину с твоим отпечатком на щеке! Свою! С отпечатком! Твоей! Руки!

— Не моей.

— Да пошел ты! — он ударил по торпеде, а я вздрогнул, не от страха, от неожиданности, от того, что мой старший брат, который всегда был тихим, спокойным, рассудительным, сейчас орал на меня так, что жилы на шее вздулись. — Пошел ты со своим «не моей»! Ты понимаешь, что я вчера чувствовал? Понимаешь? Я стоял там, смотрел на нее, и не знал, что делать! Я не знал, верить тебе или ей! Тебе! Своему брату! И знаешь, что самое хреновое? Я до сих пор не знаю!

Он отвернулся. Замолчал. Тяжело задышал.

— Я тебя предупреждал, — сказал он тише. — сколько раз предупреждал? Ты помнишь? Я много раз предупреждал: «Ян, у тебя характер. Ты вспыльчивый. Ты агрессивный. Ты не умеешь держать себя в руках, загораешься от любой мелочи». Ты помнишь, что ты мне ответил?

Я помнил. Конечно, помнил. Я сказал: «Я знаю. Я буду работать над этим». И это было правдой. Наполовину. Я правда работал. Пытался. Но не всегда получалось. И теперь это «не всегда» превратилось в «никогда». В вчерашний вечер. В этот разговор. В этот взгляд.

— Ты сказал: «Я знаю. Я буду работать над этим». Работаешь, да? Доработался. И знаешь, что самое поганое? Я все равно не могу тебя ненавидеть. Потому что ты — мой брат. Но и простить не могу. Потому что она плакала. Из-за тебя. Из-за твоего характера. Из-за твоей несдержанности. Из-за твоего гребанного цинизма!

Он замолчал. Смотрел в окно. Там женщина с собакой шла. Обычная жизнь. Обычные люди. У них нет таких разговоров. У них все просто.

А у нас — вот это.

И я сидел, смотрел на его затылок и чувствовал, как что-то внутри сжимается. Не ярость. Не злость. Что-то другое. Что-то, что я не привык чувствовать.

Беспомощность. Полную. Абсолютную.

— Мали добрая, — сказал он. — она справедливая. Она никогда никого не обидит просто так. Я знаю ее. Я ЗНАЮ! И она не стала бы врать. Никогда. Ты сам вчера это видел. Она не актриса. Она не умеет играть. Она просто… она просто не умеет. Понимаешь?

Я хотел сказать: «Ярик, я знаю ее меньше, чем ты, но я знаю, что она может». Хотел сказать: «Ты не видел, как она смотрит, когда думает, что никто не видит». Но не сказал.

Потому что понимал — бесполезно. Он уже все решил.

Для него она — жертва.

Я — монстр.

Все просто. Все логично. И любые мои слова только подтверждение.

Потому что так устроено: если тебя назначили виноватым, то все, что ты говоришь, ложь. Все, что ты делаешь, попытка выкрутиться. Все, что ты чувствуешь, притворство.

— Ярик…

— Не перебивай. Я еще не закончил. — он повернулся ко мне. — Вот что я скажу тебе. Я не знаю, ударил ты ее или нет. Может, ударил. Может, нет. Может, ты сам не помнишь. Может, это все вино. Может, это все твой характер. Я не знаю. Но одно я знаю точно: я не могу сейчас с тобой общаться. Не могу видеть тебя. Не могу слышать твой голос. Потому что каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю ее слезы. Ее лицо. Ее щеку. И я не могу это простить. Пока не могу.

Он замолчал. И в этой тишине я услышал, как у меня дрогнула рука на руле. Я не хотел. Оно само. Потому что я понял, к чему все идет. Понял, что этот разговор — не попытка разобраться. Это прощание. Не навсегда. Может, на время.

Но прощание.

И я ничего не мог сделать.

Потому что все, что я мог, сказать правду. А правда ему была не нужна. Ему была нужна уверенность. А уверенность была не на моей стороне.

И мне хотелось схватить его и встряхнуть так сильно, чтобы он потерял сознаение, но я смог только сильнее сжать руль.

— Нам нужно поставить все на паузу. — сказал он. — Ты понял? Не общаться. Не звонить. Не приезжать. Пусть пройдет время. Может, месяц. Может, два. Я не знаю. Но пока — все. Ты сам все сломал, Ян. Своим характером. Своей яростью. Своим «я всегда прав, а все остальные мусор».

Он открыл дверь. Хотел выйти. Но замер. Обернулся.

— И еще. Я вчера врезал тебе. Не жалею. Наверное, мне нужно было бить тебя с дества, чтобы вправить мозги, потому что мое другое воспитание не пошло тебе на пользу. Я всю жизнь тебя защищал… И вот твоя благодарность.

Он вышел. Закрыл дверь. И пошел к подъезду. Не оборачиваясь. А я остался сидеть. В машине. Один. С этой тишиной, которая резала сильнее, чем вчерашний удар по лицу.

— Бля*дь… — я резко ударил по рулю, не в силах больше контролирвоать себя.

Ладонь обожгло. Костяшки пальцев впились в оплетку, и я ударил снова. И еще раз. И еще. Пока сигнал не взвыл на всю улицу, пока из какого-то окна не высунулась бабка и не заорала «ты че там, сдурел⁈».

«Да пошла ты. Пошли вы все. Нах*й».

Я остановился. Дышал так, будто пробежал километры. Руки трясло. Костяшки уже саднили. И я посмотрел на них. На свои собственные руки. На руки, которые, по его словам, ударили Мальвину.

— Всю жизнь тебя защищал, — процедил я сквозь зубы, передразнивая. — всю жизнь. Бл*дь. Да кто тебя просил? Кто, сука, тебя просил⁈ Я тебя защищать не просил! Я тебя ни о чем не просил! Я жил сам! Всегда сам! А теперь, значит, я виноват во всем, что ты для меня сделал⁈ Да пошел ты!

Я врубил передачу. Газ в пол. Гелик рванул с места так, что колеса взвизгнули, и я влетел в поворот, даже не глянув в зеркала. Плевать. Все плевать. Сейчас есть только одно желание — разнести все, что попадется. Стены. Заборы. Деревья.

Себя.

Особенно себя. Потому что другой цели для этой ярости уже не осталось.

Я ехал. Не знал куда. Просто ехал. Мимо домов, мимо людей, мимо их маленьких жизней, которые снаружи выглядели такими ровными, такими нормальными. У них все правильно. У них все по-человечески.

А у меня — вот это.

Пустота в груди и ярость в кулаках.

Одна мысль не отпускала. Как заноза… взгляд Миры. Ее слова.

Я съехал на обочину. Заглушил двигатель. Никакой логики в моих мыслях не было. Никакого смысла. Я понимал это. И все равно крутилось. Все равно жгло.

Я вышел из машины. Ноги вели куда-то сами. Через дорогу. К пустырю за гаражами. Там раньше был старый склад. Разбитый. Заброшенный. Еще пацаном я туда лазил. Думать. Прятаться от опеки.

Я подошел к стене. Кирпич. Полусырой. Облупившийся. И я ударил по нему. Кулаком. Прямо в кирпич. Больно. Но я ударил еще. И еще. И только тогда заорал. Громко. Так, что где-то вдалеке собаки залаяли. Так, что горло засаднило.

— Не трогал я ее!!! Слышишь⁈ Не трогал!!! Ни-ко-гда!!! Я не такой!!! Я не такой, как вы все думаете!!! Меня выставили!!! Меня!!! Бл*дь!!! Вы все!!! Все до одного!!!

Кирпич под ладонью потемнел. Кровь. Моя. Тонкая струйка побежала по запястью. Я посмотрел на нее. И вдруг как-то сразу полегчало. Не сильно. Но чуть-чуть. Настолько, что я смог прислониться к стене спиной.

Я посмотрел на разбитую руку. На свою собственную кровь.

Вот. Вот она, правда. Вот что стоит за всей моей силой, уверенностью, крутостью. Разбитые костяшки. И пустота.

И в этот момент мне пришла мысль. Одна. Четкая. Сквозь всю эту ярость. Мне нужно найти ее. Мальвину. Не Ярика, не Миру. Ее. С глазу на глаз. Потому что только так я пойму. Я должен посмотреть ей в глаза. И спросить. Все равно как. Все равно по-какому. Но я у нее спрошу. Один раз.

И там будь что будет.

Я достал телефон и набрал номер приятеля.

— Яныч, привет! — Сева ответил через три гудка.

— Привет. Просьба есть, одолжи свою тачку. На пару дней.

Мой гелик слишком приметный, а мне нужно стать тенью. Иначе разговора не выйдет.

— Да без проблем, она как раз только из мастерской. А с твоей что? Давай, только не говори, что я был прав и коробка полетела. Немцы вообще не надежные ребята.

— Нормально с ней все. Сейчас приеду, сам увидишь. — после этих слов, я скинул звонок.

В машине валялась аптечка и сейчас пригодилась. Я перебинтовал руку, чтобы не пугать приятеля. И не вызывать лишних вопросов. Потому что говорить с кем-либо сил у меня не было.

Мы обменялись машинами быстро, без вопросов, и уже через час я вновь караулил под домом Ярика. Мой взгляд был прикован к подъезду. Я знал, что брат свалил по рабочим делам, и предполагал, что Мальвина пойдет с боссом на прогулку. Мне оставалось только ждать.

И Ярик не особо зставил себя ждать.

Раз он переоделся в костюм и прихватил с собой сумку, то его не будет часов так пять. Вполне достаточно для разговора с его дамой сердца. Только бы она показалась.

Но время неумолимо шло, а Мальвина так и не вышла. Я бил пальцами по рулю не сводя взглдя с подъезда, но ее все не было и не было.

— Бл*дь… — я до боли прикусил губу.

Сидеть дальше было тупо. Я решил действовать в лоб.

Войти в подъезд труда не составило. Квартиру я знал, как свои пять пальцев. Поэтому поднялся на этаж, сделал глубокий вдох и позвонил в дверь, прислушиваясь к звукам внутри.

Никакого вопроса не последовало, но я знал, что она стоит у двери.

— Я хочу спокойно поговорить. Открой.

— Ты и спокойно. Не совместимо. — услышал я ее голос.

— Цирк не устраивай. Открывай. — повторил я, все еще сдерживая голос.

Дверь открылась. Медленно. На ширину ладони. Мальвина стояла в проеме: в домашнем, в тапочках, с этим своим нежным-нежным лицом, которое я теперь видел насквозь. Она смотрела на меня спокойно. Совсем не так, как вчера. Вчера она выла и пряталась за Миру. Сегодня стояла ровно и смотрела прямо. Вот она, настоящая. Пришла в себя. И, судя по глазам, ждала меня.

— Ну, — сказала она. — заходи. Раз уж приперся. Только быстро.

Я вошел. В квартиру брата. В квартиру, где я бывал сотни раз. Где мы с Яриком смотрели футбол. Где я ему помогал мебель собирать. Где она теперь хозяйничает. И вот как все обернулось.

Она прошла на кухню. Не оборачиваясь. Как будто я не гость, не угроза, не вчерашний бухой «монстр». Как будто я вообще пустое место. Это бесило. Но я держал себя. Я пришел не за дракой. Я пришел понять.

— Кофе будешь? — спросила она, не поворачиваясь.

— Не надо.

— Ну и ладно. — она достала кружку, налила воду, включила чайник.

Спокойно. По-хозяйски.

— Ну. Говори, с чем пришел. Только, Ян, давай без «я не трогал, ты врешь». Мы это вчера проходили.

Я стоял облокотившись на стену и смотрел на ее профиль.

— Зачем? Зачем ты это сделала?

Она повернулась. Подняла брови. Как будто не поняла. Как будто я спросил что-то странное.

— Что сделала?

— Ты знаешь что, Мальвина. — я сдержался, чтобы не заорать и не перейти на мат. — Вчера. На кухне. Я тебя не трогал. Ты это знаешь. И знаю я. Так зачем?

Она посмотрела на меня долго. Потом усмехнулась. Тихо, почти ласково. Как усмехаются над ребенком, который спрашивает, почему небо синее.

Опустила взгляд ниже, в район моих карманов и выпирающего телефона. Который записывал все с момента, как я переступил порог квартиры.

И я понял, что Мальвина что-то заподозрила, ведь дурой она точно не была.

— Я знаю, Ян, только одно. Ты нажрался, тебе не понравились мои слова и ты ударил меня не жалея силы. Ударил слабую и беззащитную женщину, которая на полторы головы тебя ниже. А теперь приперся сюда и пытаешься меня оклеветать!

Я сжал челюсть так сильно, что послышался хруст.

— И знаешь что, все это вообще значения не имеет, потому что ты чертов психопат. Ты опасен. Ты сам себя не контролируешь. Ты устроил скандал в доме. Ты бухал в темноте. Ты орал. Ты вчера бросился на меня, как зверь. Ну так вот. Я не хочу, чтобы Мира с тобой связывалась. Это для ее же блага.

— Ты не смеешь решать за нее. — зло процедил я.

— А кто, если не я? — она снова взяла кружку, но пить не стала, просто держала в руках. — Ты неуравновешенный. Ты понимаешь, что по тебе тюрьма плачет, Ян? Не в переносном смысле. Я серьезно. Такие, как ты, всегда заканчивают одинаково. Сначала «я не помню, но я не такой». Потом кто-то с проломленной головой. А потом зона. И знаешь что? Ты к этому идешь. Не я тебя туда веду. Ты сам. Своими руками.

Она помолчала. Поставила кружку. И вдруг улыбнулась, той самой улыбкой, от которой у меня вчера внутри все холодело.

— Но ты прав в одном. Пора уже завершать этот цирк. Поэтому слушай сюда внимательно. — она сложила руки на столе, ровно, как учительница. — Мира моя сестра. Я ее не отдам. Ни тебе, ни другому психу. И если ты не отстанешь от нее по-хорошему, тихо, прямо сейчас, я пойду до конца и покажу ей все на что ты способен. Как оказалось, вывести тебя из себя пустяковое дело. И даже если я снова попаду в больницу из-за тебя, с сотрясением, переломами или чем похуже, но моя сестра увидит правду о тебе.

Она поднялась. Обошла стол. Встала напротив меня. Близко. Так близко, что я чувствовал запах ее шампуня. И говорила она теперь совсем тихо. Так, чтобы слышал только я, и никакой телефон не записал.

— Ты понимаешь, кому поверят? — спросила она. — Тебе. Вспыльчивому, агрессивному, с репутацией. Или мне. Мне, которая вчера плакала у твоего брата на плече и говорила, что даже не понимает, за что ты так с ней. Кому, Ян? Ну? Ответь мне. Одна фраза.

Я стоял и смотрел на нее. И не мог ничего сказать. Потому что она была права. До последнего слова. Она все рассчитала. Все разложила. И теперь прямо, открытым текстом рассказывала мне, что будет делать. Не потому что она дура. Не потому что попалась.

А потому что знала: я ничего не смогу сделать. Потому что в этой истории я уже был назначен виноватым.

И любое мое слово, любой мой шаг — только подтвердит этот приговор.

— Все понял? — она снова отошла, взяла чайник, залила кипяток в кружку. — Тогда, Ян, уходи. И не доводи до греха. Я тебе не враг. Просто ты мне не нужен рядом с сестрой. Это не личное. Это как гигиена. Понимаешь? Ты приперся сюда и даже не извинился передо мной, но попытался выставить виноватой. Низко, Ян.

«Гребанная актриса…»

— Вижу ты понял. Уходи. Иначе я позвоню Ярику.

— Я все понял. И понял главное, ты просто отвратительная сестра, которая пытается спрятать свои страхи и неуверенность за маской еб*анной доброй феи. Потому что хорошая сестра не приходит и не говорит младшей: «ты повторяешь мою судьбу, одумайся». Хорошая сестра говорит: «я рядом, что бы ни случилось, и если он тебя обидит, я первая его на куски порву». А ты не рядом. Ты на другой стороне. Ты пришла за тем, чтобы Мира сломала то, что у нее уже есть. Потому что не выносишь, когда у кого-то что-то есть, что не получилось у тебя.

Она смотрела на меня. И в глазах у нее уже не было спокойствия. Была ярость. Настоящая. Впервые. Наконец-то не притворная.

— Ты… — начала она.

— Я не закончил. — я поднял руку, и она замолчала. — Ты прячешь свою неудачу за заботой. Ты прячешь свое одиночество за нравоучениями. Ты прячешь свою пустоту за тем, что «боишься за Миру». А на самом деле ты боишься не за Миру. Ты боишься, что Мира увидит, какая ты. Что Ярик увидит, какая ты. Что все они поймут, что эта твоя «правильная» жизнь — это просто фальшивка. Кроме одного: тебе просто надо, чтобы все было как ты сказала. Как тебе удобно. Но со мной так не выйдет. Я упертый, бл*дь. И Миру я люблю. Хочешь ты этого или нет.

— Ты сказал много. Все это ты повторишь Ярику, я знаю. Может, даже Мире. Может, кому-то еще. Мне все равно. Потому что никто тебе не поверит. Ты. Психопат, пьяница, дебошир. Против меня. Тихой, спокойной, несчастной. Ты сам прекрасно знаешь, кто победит. Ты сейчас наорал. Ты наговорил гадостей. Ты вел себя как зверь. Что изменилось, Ян? Что? Ты пришел ко мне и сделал ровно то, за что я тебя вчера обвинила. Спасибо. Ты мне теперь еще и доказательство подарил. Своим собственным поведением.

Она улыбнулась. И вот эта улыбка была не мягкая. Не ласковая. Она была злая. Торжествующая.

— Всегда рад. Обращайся еще. — я язвительно усмехнулся.

— Пошел вон! — она указала мне пальцем на дверь.

— Уйду, но еще увидимся. Мы ведь будущие родственники, Маля. — я произнес ее имя холодно.

В квартире мне больше не чего было делать, поэтому я ушел. Говорить с этой змеей бесмысленно. Нужны действия, а не слова.

К моменту, когда я приехал к общаге, уже знатно стемнело.

— Зарецкий! — я услышал выкрик коменды, но прошел мимо, даже не обернувшись. — Вот же… гад… — пискнула она, когда я уже заходил в лифт.

Я шел на автомате, видел перед собой только комнату Миры. Теперь она жила одна. Непривычно. Но ей будет легче.

— Не понял. — нахмурился я, когда дернул ручку и дверь в комнату открылась.

В пустую комнату. Никаких вещей.

— Какого… бл*дь. — я мгновенно бросился в свою комнату. — Дэн⁉

— О, боги, Яныч, — Дэн скинул наушники и подскочил на ноги. — ты где был? Что у вас с Миркой случилось? Почему у тебя телефон вне зоны? — друг выглядет непривычно взволнованным.

— Сел. Мира где, знаешь? — меня волновало только это.

— Ей коменда другую комнату выделила. Я так и не понял где. Она вещи собрала, девчонки помогли перенести, а мне она ничего не сказала. Что случилось? — с каждым словом его глаза становились все круглее.

— Потом. — рявкнул я, и рванул из комнаты.

Я почти бежал по коридору. Не шел, а именно бежал. Шаги гулко отдавались от стен, лампы дневного света мелькали над головой, и в этом мигающем свете мое лицо было белым. Я знал это. Чувствовал. Плевать. Плевать, каким меня видят.

Комендантская на первом этаже, за поворотом. Дверь была приоткрыта, свет из проема падал на пол желтой полосой. Я толкнул ее плечом, не стучась.

Коменда с чашкой чая в руках, оторвалась от бумаг и подняла на меня глаза.

— Зарецкий, — сказала она сухо. — я тебя окликала. Ты не слышишь? Оглох? Или просто воспитание у тебя, как у меня соли в чае?

— Мне нужен номер комнаты Миры.

Она посмотрела на меня внимательно. Отставила чашку. И вдруг выражение ее лица стало недоверчивым.

— А зачем тебе?

— Давайте без этой херни, раз комнату другую дали, уже в курсе событий. Номер. Живо.

Она прищурилась.

— А не пойти ли тебе в жопу, Зарецкий? Командовать он мне тут удумал. Живо. Ха, уже бегу и тапочки роняю.

Она откинулась на спинку стула. Скрестила руки. Смотрела на меня так, как смотрят на нашкодившего кота, который опрокинул цветочный горшок и удивляется, почему все недовольны.

— Ты вообще себя слышишь? — спросила она. — Зашел в кабинет, не постучал, наорал на женщину в два раза старше тебя. Думаешь, тебе за это номер дадут? Ты не в отделении полиции, Зарецкий. Тут тебе не допрос. Тут общага. И я тут не отбываю, а работаю. Так что либо ты сейчас успокаиваешься и разговариваешь по-человечески, либо идешь отсюда тем же путем, каким вошел.

Я замер. Внутри у меня все кипело. Прям вот кипело: руки трясло, зубы сжимались, в горле стоял ком. Мне было плевать на ее правила. Плевать на ее тапочки. Плевать на весь этот этикет, который она развела из-за какой-то задолбавшей ее общажной формальности. Мне нужно было одно. Номер. Сейчас же.

— Ксения Анатольевна. — голос сорвался, но я его выровнял. — Я тебя прошу. По-человечески. Прости, что наорал. Не сдержался. Просто скажи номер. Мне очень надо. Очень.

Она смотрела на меня еще секунду. Потом вздохнула.

— Двести двенадцатая, — сказала она. — второй этаж. И слушай меня сюда, Зарецкий. Я тебе поверила. Поэтому если я узнаю, что ты туда пошел и что-то там устроил, я тут же позвоню в деканат. Ясно? Твои разборки не мои проблемы. Но ее — мои. Понял?

— Понял.

— Смотри у меня.

Я уже не слушал. Развернулся. Вышел. Дверь за мной закрылась. И я снова побежал.

Я поднялся на второй за секунду. Сразу нашел нужную дверь, занес руку и замер. У меня не было правильных слов.

«К черту. Она ведь мой маленький мир».

Я громко постучал. Три раза. И только теперь выдохнул.