Глава 22.2 День признания в любви... к пицце

Аврора

Из года в год этот день методично уничтожал мою уверенность в себе. Капля за каплей растворял её в кислоте стыда.

С самого утра гимназия превращалась в сумашедший карнавал. Розовые конверты с розовыми сердечками перелетали из рук в руки, девичий смех звенел в коридорах, а я... Я сидела за своей партой или на подоконнике. Старательно выводила в тетради бессмысленные узоры и делала вид, что мне совершенно всё равно на этот дурацкий праздник.

Подумаешь, кусок картона с блестками.

Но после занятий неизменно покупала пару открыток, чтобы дома с гордостью демонстрировать родителям: «Вот, мне тоже подарили!»

Сегодня впервые решилась сказать правду.

— Я не хочу идти в школу, — выдохнула за завтраком, не поднимая глаз от тарелки. — Не хочу снова чувствовать себя... ненужной.

Тишина. Тепло маминых рук. В её глазах сначала мелькнуло что-то нежное, а потом — вспыхнул целый фейерверк понимания.

— Конечно, солнышко, — прошептала мама, слишком часто моргая.

Папа, не говоря ни слова, приготовил тосты с ореховой пастой. За завтраком он, смеясь, рассказывал, как в старшей школе и сам часто прогуливал. А потом они ушли в галерею — вдвоём, оставив меня наедине с тишиной, горячим какао и неожиданным чувством...

...как будто с моих плеч сняли невидимый груз, который я таскала годами.

Теперь в гостиной красуются два штатива с телефонами — для репетиции перед камерами. Из колонки играет веселая музыка, а я вожусь за разделочным столом с цветами для мамы. Неспешно готовлю сюрприз: ужин и билеты в Мариинку. Им — свидание до полуночи. Мне — время на творчество.

Рутина приятных хлопот прерывается звонком в дверь.

— А вот и наша пицца! — Напеваю, аккуратно поправляя веточки эвкалипта в вазе.

Вытираю ладони о домашние шорты, уже ощущая вкус горячей «Маргариты», и бодро шагаю к двери.

— Здравствуйте! Оплачу по QR-коду, — распахиваю створку, впуская в прихожую порыв февральского ветра. Пальцы автоматически находят приложение банка, когда...

— С праздником, Ава.

Низкий, чуть хрипловатый, пропитанный самоуверенностью. Врывается в мой идеально спланированный день как гром среди ясного неба.

Нет. Нет-нет-нет. Только не он! Не сегодня!

— Я перехватил твою пиццу. И захватил кое-что ещё.

Медленно поднимаю взгляд.

Не мираж. Не галлюцинация.

Реальность.

Филипп Воронов. Собственной персоной. В жёлтой бейсболке курьера, с лёгкой усмешкой на губах стоит на моём пороге и изучает меня. Темно-карие глаза скользят по нелепому пучку волос на макушке. По щекам, которые наверняка уже пылают. Вниз, по телу, от чего пальцы на ногах поджимаются.

Надо было накинуть пуховик. Два пуховика. И, может, бронежилет для надёжности!

— Это сон, — шепчу себе под нос. — Конечно же сон. Типичный кошмар на День святого Валентина.

В легкие пробирается аромат томатного соуса, базилика и горького арктического парфюма, доказывая, что это все таки не сон.

— И как часто я тебе снюсь? — Фил делает шаг вперёд, и я чувствую, как по спине пробегают мурашки.

Вот чёрт, я не то… Придурок. В груди взрывается — жаркое, колючее, невыносимое что-то. О, это очень похоже на ненависть!

— В кошмарах — постоянно.

Стою как вкопанная, блокируя вход. Его взгляд обжигает кожу так, что я даже не чувствую ледяного ветра с улицы.

— Впустишь? — Фил поднимает коробку с пиццей. — Отнесу на кухню.

Аж два раза.

— Что ты здесь забыл? И почему у тебя моя пицца? — Голос звучит резче, чем я планировала.

— Курьер стоял у дороги. Я просто помог, — жмет плечами, будто воровать чужой обед — самое естественное дело в мире. — Всё оплачено. Заберешь?

— Стой и не двигайся. — Вместо ответа я тщательно осматриваю коробку, проверяя, нет ли следов вскрытия.

— Ты серьёзно? — Фил закатывает глаза, но послушно замирает, наблюдая, как я изучаю каждую наклейку.

— Да. Вдруг это очередная твоя шутка.

— Могу съесть кусок прямо при тебе, — парирует спокойно, без тени раздражения, что только усиливает мои подозрения. Закончив осмотр, я выпрямляюсь.

— Спасибо, что... лишил курьера чаевых? — Голос звучит неестественно тонко. Забираю коробку, стараясь избежать малейшего прикосновения к его пальцам.

Что он вообще задумал? Все эти смс, слова, тот поцелуй...

Черт, Ава, хватит об этом думать!

Фил тихо смеется — низкий, бархатный смех, от которого по спине пробегают мурашки.

— Курьер получил за эту кепку втрое больше, так что не переживай за него.

В голове каша. Почему он здесь? Почему я просто не могу захлопнуть дверь перед его наглой физиономией?

Жар охватывает всю обнаженную кожу на теле. Живот сжимается, когда я все же отступаю назад. Ставлю пиццу на консоль у входа.

Спокойно, Аврора. Он же не съест тебя в твоем же доме! Что за реакции?

— Ты... Ты точно ничего туда не подсыпал?

— У тебя было куда больше возможностей меня отравить, — Фил усмехается. — Но ты же не стала.

— Откуда тебе знать? Ты же все мои десерты выбрасывал. — Скрещиваю руки. — Может, это были не попытки помириться, а стратегические диверсии.

Его улыбка становится шире.

— Тогда у тебя есть еще один шанс, — Фил наклоняется, и только сейчас замечаю у его ног плетеную корзинку, заботливо упакованную в прозрачную бумагу. — Можешь подмешать что угодно.

Он протягивает корзину. Через прозрачную упаковку вижу аккуратные крафтовые коробочки с нежно-розовыми наклейками, прямоугольную открытку с золотым тиснением.

Я застываю, не решаясь принять его, пытаясь осознать происходящее. И когда Фил делает ещё один шаг вперёд — отступаю дальше, пропуская его в прихожую. Он осторожно ставит корзину рядом с пиццей на столик у зеркала.

— Лучше распаковать... Там есть вещи, которые нужно убрать в холодильник.

Тяжелая пауза между нами. Неловкость сковывает движения, делает дыхание слишком громким.

— Зачем ты это делаешь? — Вырывается у меня. — Смс, звонки, слова... Разве мало того, что было? Зачем продолжать эти детские игры?

Фил поднимает взгляд.

— Это не игра.

Его слова бьют током. Внезапная серьезность в глазах, обычно таких насмешливых, заставляет сердце бешено колотиться. Если бы взгляды могли воспламенять, от нас с домом уже остался бы пепел.

— Думаешь, я поверю, что ты вот так, по щелчку пальцев, вдруг решил... — голос предательски срывается. Даже произнести это вслух кажется нелепым.

— Что ты мне нравишься? — спокойно заканчивает он вместо меня.

Нравишься.

Простое слово звенит в ушах, как удар хрустального бокала. Я зажмуриваюсь, судорожно сжимая собственные плечи. В этот момент чувствую себя обнажённой — не телом, а душой. Будто любая мысль, любая эмоция сразу видны сквозь кожу.

— Именно.

— Мне потребовалось восемь месяцев, чтобы понять это. Не похоже на щелчок.

Веки дрожат, но я не открываю глаза.

— Какие ещё восемь месяцев, Фил?.. — Шепчу, не зная, хочу ли на самом деле услышать ответ.

— Помнишь, как мы поцапались около дома после линейки? Я тебя... неудачно отпустил...

— Толкнул, — поправляю, все еще не открывая глаз.

— Я не толкал.

Боже, Ава, зачем ты споришь? Это же бесполезно.

— Я что, правда толкнул?

— Да. Толкнул назад.

— Чёрт... Прости.

В прихожей тихо. Так тихо, что я слышу, как бьется мое сердце. Открываю глаза. Фил снял бейсболку, расстегнул парку и закрыл дверь. Облокотился плечом о выступ стены.

Взгляд, подернутый пеленой воспоминаний. Низкий тембр, так редко лишенный командных интонаций.

— Ты была права, — говорит он неожиданно тихо, без привычной командной жесткости в голосе. — Мне действительно нужно было провести то лето в лагере.

Каждое слово дается ему с усилием, будто вытягивает их из себя клещами.

— Я как бы... увидел нас со стороны. И понял кое-что. — Губы искривляются в полуулыбке. — Что я отлично могу получать по морде и без твоей помощи. То есть... в детстве я винил тебя. Но... — пальцы сжимаются в кулаки, — я сам отлично влипаю в разное дерьмо. Осенью подтвердил. В клубе с легионерами заступился за девушку...

— За Полину? — Вырывается у меня.

Черт! Черт! ЧЕРТ! Тысячу раз черт!

Фил морщит лоб.

— При чем тут Полина?

Горячая волна стыда накрывает с головой.

— Ни при чем. Продолжай.

Он проводит рукой по лицу, по волосам на затылке.

— Главное, что я хочу сказать... — тяжело вздыхает, будто и правда с трудом подбирает слова, — я увидел в них свое отражение. В тех, кто мне был противен. А тут еще ты уехала. Даже извиниться не мог. Знаешь, это самое фиговое... когда хочешь сказать, но не можешь. Писал несколько раз — удалял. Это еще сложнее.

Еще одна пауза. Его глаза темные, напряженные.

— В общем… Я скучал. Знаю, что был малолетним дебилом. Винил тебя в том, о чем ты до сих пор не подозреваешь.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Не знаю, можно ли верить. И самое страшное — не уверена, хочу ли верить.

В голове хаос. Я пытаюсь упорядочить мысли, трезво оценить ситуацию, и... Что «и», Аврора?

В январе ты дала себе слово: больше никакой боли. Никто, особенно он, не получит шанс снова тебя ранить. Нельзя же просто растаять от пары красивых слов, которые могут оказаться ложью!

— Приходи вечером, — после долгой паузы Фил резко меняет тему, голос снова обретает привычную командную твердость капитана «Касаток».

— Нет.

Его губы растягиваются в улыбку, будто он заранее знал ответ.

— Будет весело. Бери Абрамову с собой.

— Нет, Фил, — скрещиваю руки на груди, отгораживаясь. — У меня есть планы на вечер.

— А завтра?

— Завтра мы с Сашей уже договорились о встрече.

— Послезавтра?

— В воскресенье я весь день делаю уроки на следующую неделю, так что нет. Нет, и в любой другой день тоже нет. Нет, понимаешь?

Фил отлипает от стены, выпрямляется во весь рост. Его взгляд темнеет, становится глубоким, жгучим.

— Аврора... — он делает шаг вперед.

Я не успеваю отступить. Его пальцы обхватывают мой локоть — нежно, но не отпускают. Прикосновение жжет, будто все нервные окончания сосредоточились в этом одном месте.

— Я не остановлюсь, даже если у тебя будут планы на сегодняшний, завтрашний и послезавтрашний вечер. Ты – моя.

Как легко он говорит любую несусветную чушь!

Я знала Фила шумным мальчишкой с вечно разбитыми коленками. Знала дерзким подростком, заводилой школьных драк. Но этого Филиппа — взрослого, настойчивого, нового — я не понимаю.

Он стал дилеммой. Не признающий «нет». Игнорирующий границы. Сохранивший всю взрывную энергию тикающей бомбы, но научившийся ее контролировать. Идеальный лидер для «Легиона».

И абсолютно не герой моего романа.

— Засунь куда подальше свой эгоистичный, нарциссичный, собственнический... — голос предательски дрожит, когда он приближается.

Его рука медленно поднимается — будто давая мне время отступить — и аккуратно заправляет выбившуюся прядь за мое ухо. Пальцы скользят по коже, оставляя за собой след из мурашек.

— Не получится, — его шепот обжигает губы, находящиеся в сантиметре от моих. — У меня не выйдет. Но ты... можешь попробовать меня выдрессировать.

— Уйди, Филипп.

Тихо. Четко. Без дрожи.

Фил замирает. Улыбка сходит с его лица, но глаза продолжают гореть тем же упрямым огнем. Он отступает на шаг — не сдаваясь, просто меняя тактику.

— Хорошего вечера, Аврора.

***

Сижу на кухонном полу. Медленно провожу пальцами по плетеной корзинке. Осторожно развязываю широкую красную ленту, разворачиваю шуршащую упаковку. Правильнее было бы выбросить. Рука не поднялась.

Первое, что бросается в глаза — крошечная коробочка, у которой одна сторона прозрачная. Как окошко в картонном доме. Это коробка с идеальными ягодами малины, будто отобранными вручную. Они рубиновые, крупные, свежие. В феврале. Где он их вообще нашел?

Приоткрываю и подношу коробочку к носу: пахнет летом. Сладким, теплым, сочным. Вдыхаю поглубже и смотрю дальше.

Следующая коробочка — с наклейкой, на которой написано «Сахарная пудра».

Внутри — не обычный магазинный пакет, а мешочек, завязанный на шнурок. Открываю его, и тончайшая пудра осыпается на пальцы, как первый снег. Хорошая, без комочков.

Следующая коробка. Масло… Сливочное масло?!

Не просто брикет в фольге. В коробке маленькая баночка с резной крышкой. На наклейке — «82,5%, фермерское, взбитое вручную».

Тяжелая и самая крупная коробка: мука. Мука, серьёзно. Сахар, сливки… И открытка.

Прямоугольник плотного глянцевого картона с рамкой из акварельных рисунков десертов и цветов. Я не обратила внимания на текст сразу, но сейчас губы приоткрываются от удивления.

Рецепт по пунктам напечатан красивым витиеватым шрифтом.

Вензель с малиной буше. И в самом низу подпись: «Если что — я готов на роль подмастерья. Или хотя бы дегустатора. Ф.»

***

После ужина с мамой и папой стою на пороге и провожаю их в оперу. Мама, кажется, уже начинает что-то подозревать: спрашивает, нет ли у меня планов с Матвеем.

У дома напротив то и дело мелькают подростки: конечно, родители замечают это, но Фил – совершеннолетний. Папа говорит, что дядя Кирилл просил присмотреть его за домом, точнее, вызвать пожарную бригаду, если его непутевый сын устроит огненную вечеринку.

— Скажи мне, что ты не прогоняешь нас из дома, потому что собираешься туда, - мама тихо шепчет мне на ухо уже у двери после того, как папа вышел.

Конечно, я туда не собираюсь. Говорю, что прекрасно помню, кто такой Фил, и чем он занимался все это время. А меня не тянет на плохих парней.

И открыточка, которую нашла Ава в корзинке