Глава 28. Я тебя украду

Филипп

Стою у зеркала в холле и пялюсь на фингал. За день из красноватого он превратился в фиолетово-синий. Отстой, но переживём.

В доме снова тепло и суета. Пахнет свежеприготовленным мясом, тимьяном, парфюмом мамы и чем-то неуловимо домашним. Из стерео негромко играет их любимое старье вроде «She's my cherry pie». Я выучил эту песню раньше, чем стишки Пушкина и Есенина.

— Куда ты так вырядился? — Мама, одетая в черный домашний костюм-кимоно, выходит из зоны кухни. Тормозит за моей спиной, вскинув тонкую бровь.

— Я?! — Резко кручусь. — Мам, это называется «оделся».

Забираю тарелки из ее рук и несу к столу, где уже расставлены свечи, цветы и вино. Предки — что мои, что Авы, — любители таких вот вечерних посиделок. В детстве мы постоянно тусили вместе. Ну, то есть предки наши тусили.

Туса от Бога — сидеть по домам друг у друга.

— Homeless, — выдает мама, когда я расставляю четыре сервизные тарелки у бокалов. Она обожает эти детали: тарелка под орешки (менажница), тарелка под хлеб (пирожковая), тарелка под десерт (креманка). В моей голове всё это просто «та-рел-ки».

— Мам, у тебя проблемы с русским. Как homeless или вырядился?

Подкалываю ее. На мне, вообще-то, ничего бомжатского. Обычный красный худак, джинсы не рваные. Ни «рванья», ни «спортивок».

— Вырядился как homeless, Филипп. Это твой странный… — она машет рукой на меня, не найдя подходящих слов.

Закатываю глаза. Складываю руки на груди и улыбаюсь, глядя на нее сверху вниз.

— А как ты представляешь нашу встречу? По-твоему, мы с ребятами надеваем рубашки и галстуки, двигаем в гольф-клуб, курим сигары и обсуждаем политику?

— Ты идешь не с ребятами, — мама мастерски орудует штопором.

— Я же как homeless, — передразниваю ее английский акцент. Сколько себя помню, порой мы с мамой общаемся на двух языках.

— Вот в этом и дело. — Она ставит бутылку на стол и вдруг поправляет мне волосы у лба. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. —Ты идешь на свидание в таком виде. Фил, ну что за синяк?

— Упал на тренировке. — Сжимаю ее тонкое запястье, отвожу руку от фингала. Вру я отстойно, но мама делает вид, что верит. — Мам, с чего ты это взяла? Про свидание?

— Потому что, Фил, еще больше туалетной воды — и мы все умрем от удушья.

В комнату заходит отец. В его руках поднос с запечённой курицей, которая пахнет так, что слюни текут.

— От удушья мы умрем, если мама не перестанет жечь свечи с перцем, а ты пользовать парфюмом с перцем. — Парирую в ответ на его комментарий о моей туалетной воде. — Ваш угар по странным запахам не в моих генах.

— Можем посидишь немного с нами? — Мама забирает поднос. Сервирует стол.

— Прости, мам. Не могу.

Меня кое-кто ждет.

— Не верится, Кир! Мы снова одни. Раньше хотя бы Аврора оставалась, сегодня и ее не будет.

— Так пошли по второму кругу, — папа обнимает её за талию. Мама делает вид, что возмущена, но я замечаю, как её губы дрожат от улыбки. Сажусь на кресло, с весельем наблюдаю за их диалогом. Мне нужен поп-корн.

— Фил же вырос! А мы вообще не знали, как воспитывать детей.

— Вот спасибо, па! — Хохочу я. — Огонь-аргумент. Продолжай в том же духе, и мама точно согласится.

Папа бросает на меня хитрый взгляд.

— Я научился общаться с сыном-подростком. Что может быть сложнее?

— Дочь-подросток! — Мама оживляется, оставляет в покое вилки. — Если у тебя родится дочь, Кир? А у неё появится ухажёр?

Они синхронно поворачиваются ко мне с такими лицами, будто только что увидели пришельца. О боже.

— Не, ну вы нормальные вообще? Я офигенный парень для любой девчонки!

— Вот о чем я. — Мама легонько толкает его под бок. — Мы не готовы ко второму ребенку.

Она уходит на второй этаж, а мы с отцом на кухню. Ворую пару миниатюрных бутербродов с красной икрой и закидываю их в рот, пока папа достаёт из шкафа хрустальный бокал.

— Смирись, пап. Ты скорее дедом станешь, чем батей еще раз.

Папа замирает с бутылкой в руке. Его лицо становится таким выразительным, будто он только что увидел призрака.

— Не понял?..

Я не могу сдержать смех, который превращается в лёгкий кашель, когда икра застревает в горле. Откашливаюсь, когда он протягивает мне сок.

— Мне нужно поговорить с тобой как отец с сыном?

— О, нет. Я знаю, откуда берутся дети, и знаю, что мне еще рано. Слушай, пап… — Делаю паузу для драматического эффекта. — На самом деле я хочу поговорить о другом.

Ладно, погнали.

— Я вроде как исправился, да? Ну, то есть я не разнес дом,пока вас не было. Не лез в драки. Ты не забирал меня из ментовки. Тебе уже полгода не звонили из школы. Мне даже не грозило отчисление. И при вашем отсутствии тоже не чудил.

— Да. И это странно. В чем подвох? — Папа медленно кивает, его взгляд становится подозрительным. Еще глоток.

— Ни в чем. Я многое осознал. — Улыбаюсь своей самой невинной улыбкой.

— Стало еще хуже, Филипп. — В уголках его глаз, не смотря на строгий тон, появляются смешинки и морщины.

— Разве это плохо? — Наклоняю голову, как щенок, выпрашивающий лакомство.

— Допустим, хорошо.

Он сто процентов уже просек, че мне нужно.

— Дай ключи от тачки.

Папа молча смотрит на меня, потом на бокал, потом снова на меня.

— Клянусь, я буду аккуратен. Я получаю бабки в «Легионе». Я могу ее заправить, оплатить штрафы, если превышу…

— Фил. Ты секунду назад, сказал, что будешь аккуратен. И тут же соглашаешься со штрафами за превышение скорости.

Блин. Дебил.

Мне очень нужно. Я обещал помочь ей слинять. Нет, не так. Я уломал ее разрешить помочь ей слинять.

— Ну, пожалуйста. Я сдал экзамен сам. Я мечтал о ней, пап. Я не подходил к ней, был пай-мальчиком, и даже сейчас я не угоню ее без твоего одобрения. Она получит всю мою любовь, заботу и уважение.

Папа поднимает бровь.

— Ты только что признался в любви к машине. Правда так нужно?

Киваю, и считаю до трех.

— Хорошо.

План минимум выполнен. Пока ее предки не пришли, мне хочется прощупать почву по одному интересному вопросику.

— Слушай, а чего Авроры с вами в этот раз не будет? — Невинно спрашиваю, делая вид, что просто поддерживаю разговор. — Кто-то выполз из своей скорлупы?

— Аврора едет на День рождение к подруге.

— А, к Абрамовой, видимо. — Киваю, будто это случайная догадка.

Ее родители купились. Отлично.

— Знаешь ее?

— Да, это новенькая. Они вроде спелись, что странно. Абрамова немного того… — делаю многозначительную паузу, будто колеблюсь. — Слушай, а я могу забрать ее от подружки?

— Исключено. Аврора приедет на такси. Или ее заберут родители. Или подвезет друг.

— А почему…

— Закрыли тему. Свой характер показывай на ком хочешь,но не на Авроре.

— Да я не собирался…

— Закрыли тему, Филипп. — Его голос становится твёрдым. — И не ляпни ничего такого при Василисе. Она, как минимум, не оценит.

— А как максимум?

Как максимум папа так и не озвучивает: его прерывает дверной звонок.

***

Новенький черный Audi RS5 Coupe мягко урчит, когда выруливаю из поселка на вечернюю трассу. Чистейший кайф.

Полный привод. Четыреста пятьдесят лошадей под капотом. А этот звук выхлопа — музыка.

Дорога впереди пустая, и че-е-ерт, как же хочется… Кожаный руль идеально ложится в ладони. Нутром чувствую, как лошадки трепещут в ожидании: совсем как я.

Посмотрим, милая, на что ты способна.

Нажимаю на педаль газа далеко не до упора. Так, слегонца. Красотка рычит, взлетает, и нас вжимает в сиденья.

Вау! Какая отзывчивая.

Мощь. Свежее черное литье. Красный салон. Запах новой кожи и бензина — отвечаю, я в раю. Но сегодня даже рай меркнет в сравнении с той, кто сидит рядом.

— Ты водил раньше? — Взволнованный голос с пассажирского сиденья врывается в мозг. Я, оказывается, даже не дышал последние секунды.

Небольшой поворот головы — и ее расширившиеся глаза. Звонкое «Смотри на дорогу, Фил!» вызывают веселую усмешку. Но я реально отворачиваюсь.

Ее вид этим вечером может спровоцировать ДТП, если я провалюсь в фантазии.

Аврора ждала меня у выезда из поселка, и в сумерках вечера я видел только привычный силуэт в розовом пуховике и белых ботинках. А потом она села в машину. И я сошел с ума.

Длинные волосы рассыпались до талии и пахли так сладко, что перебили запах тачки. Вся она пахла как сладкая вата, ваниль и ягоды, и мои рефлексы просто взбесились от потребности сожрать что-нибудь сладкое.

И у нее были накрашены губы. Алым. Вот именно с них меня и вынесло окончательно. Когда отвернулся, пальцы сжимали руль, губы пересохли, а давануть на газ захотелось с удвоенной силой.

Замечаю, как Ава цепляется в ремень безопасности. Мы и до сотки не доползли, хотя на трассе можно было бы. Сбавляю скорость.

— Пожалуйста, скажи, что это не твой первый раз! — Выдает, очевидно, замечая двойного дна.

Мне безумно хочется подшутить.

— Нет, не первый. Но первый тоже был в тачке. На День рождения.

Молчание. Молчание. Долго же до нее доходит.

— Филипп! — Ее щеки вспыхивают розовым, голова вжимается в плечи. Я хохочу, сбрасывая скорость перед поворотом. - Я про… машину!

Можно было бы продолжить, но если она настолько долго догоняла, о чем я… Уверен, у неё в жизни были два поцелуя. И те детские. И только со мной.

Заканчиваю со смехом, хотя ничего не могу сделать с улыбкой.

— Да, водил, но машины родителей. Дядя Женя пускал за руль лет с шестнадцати. Эту не водил. Типа хороший мальчик получил подарок на день рождения, но юзать его может только после того, как докажет, что он точно хороший.

Ава фыркает, но я вижу, как уголки ее губ дрожат от сдерживаемой улыбки.

— Твоя манера речи просто… Ты не был «хорошим мальчиком».

Я снова едва не ржу с того, как фразочка звучит в ее исполнении. Боже, спасибо, что хватает мозгов смотреть только на дорогу.

— Я не то имела… Ну, то есть, то. Ты же понял!

— Я прямо сейчас помогаю тебе. Хороший поступок. Нет? — Ловко вписываюсь в поворот. Ласточка еще и маневренная.

За окном замелькали огни рекламных вывесок, гирлянды, сотни фонарей. Оживленные центральные улицы. И даже в феврале в Питере можно увидеть редкие туристические группы иностранцев. Даже в сером дурацки-сыром феврале.

— Помогаешь врать родителям и сбегать, — она отворачивается к окну, когда заезжаем на Каменноостровский мост. Сумерки. Вода. Ряды стройных бывших дворцов. И мы.

Даже я ловлю мурашки по спине от необъяснимого чувства легкой эйфории.

— Можно подумать, ты это делаешь первый раз.

Мы проворачивали подобное в детстве миллионы раз. Настало время вернуть нас в правильно русло. Так и должно было быть изначально, если бы… Если бы что-то во мне не сломалось. Но я все починю.

— Можно подумать, все всегда заканчивалось благополучно, — Ава поворачивается ко мне, и в её глазах блестит буря. — А в последний раз все вообще обернулось катастрофой!

— Обещаю не лезть в неприятность. Не трогать чужое, не вестись на провокации и не провоцировать. Видишь? Я стал осторожнее.

— Осторожный Филипп Воронов, — она фыркает, но в голосе нет злости. — Это как... Не знаю. Не уверена, что могу подобрать метафору.

— Как Бестужева с красной помадой? — Зато я могу, как бы она не кривилась порой от моей «манеры выражаться».

Ава опускает голову, её пальцы нервно переплетаются на коленях.

— Плохо, да? – Этот шёпот бьёт прямо в грудь. Что-то сжимается внутри. Горячее и колючее одновременно.

Мы в потоке катимся по Троицкому мосту, и я чувствую, как руль дрожит под моей ладонью. Или это дрожь идёт от меня?

Левую руку оставляю на руле. Правой осторожно обхватываю ее запястье.

Как ты оказалась так глубоко в моей башке?

Её кожа под пальцами — холодная, тонкая, с бешеным пульсом, который говорит больше, чем слова. Провожу большим пальцем по внутренней стороне запястья, чувствуя каждый миллиметр. Это...

Нежность. Да, чёрт возьми, именно она.Та самая, от которой сводит живот и перехватывает дыхание. А она не шарахается от меня.

— Тебе идёт красный, — бормочу, глядя на дорогу, но вижу только её. Губы, тени ресниц, розовые щеки.

Её пальцы разжимаются — медленно, нерешительно — и поворачиваются ладонью вверх. Неловко. Осторожно. Как будто она боится, что я отдерну руку.

Переплетаю пальцы, крепче, чем нужно, чтобы она поняла: я никуда не денусь.

Навигатор показывает минуту до конца маршрута.

Всего минута.

Я бы ехал с ней всю ночь. По улицам, за город, к чёрту на рога — лишь бы подальше от её «друга», которому она сейчас что-то пишет свободной рукой. Что-то вроде «я уже тут» или «как пройти внутрь»?

— Фил... — она шевелит пальцами в моей руке.

— М?