Глава 31. Это все еще игра?

Аврора

Беспомощность.

Я поняла, что ненавижу это чувство.

Когда пьяные парни зажали нас у стены, я не чувствовала себя беспомощной.

Когда стало понятно, что нужно дотянуться до баллончика на дне сумки, я не чувствовала себя беспомощной. В голове звучал голос Фила: «Встряхнуть. Снять крышку. Целится в глаза».

Когда Матвей сбежал не было ни капли беспомощности. Только презрение.

Но когда Фил рухнул на асфальт, когда этот татуированный ублюдок навис над ним — беспомощность пронзила тело насквозь.

Я опять ничего не сделала. Снова смотрела, как его бьют. Ударила другого между ног, успела отскочить, но если бы не Руслан… Беспомощность.

Нет. В этот раз я бы сделала что угодно, чтобы не повторить историю. Выцарапала бы глаза. Сама бы разбила бутылку об их головы. Осколки бы вонзила в шеи и смотрела бы… Боже, откуда во мне кровожадность?

Незаметно бросаю взгляд на Фила: грязная куртка, старый фингал, грязные волосы на затылке и немного странная походка. Он прижимает руку к животу.

Да. Я бы сделала что угодно, чтобы только не позволить этому повториться.

— Замерзла?

И это он спрашивает. Он, который сейчас открывает мне дверь в машину, а я стою в его худи и расстегнутом пуховике. Он, который бормочет что-то про грязь в салоне, как будто это хоть сколько-то важно.

Я не отвечаю. Машу головой отрицательно. Залезаю в машину. Пока он обходит, снимаю пуховик, кидаю назад. Ищу в сумке пачку салфеток.

Фил заводит двигатель. Я смотрю в окно, но вижу не улицу, а его падающее тело.

Снова.

Удар в живот. Выдох. Падение.

И снова.

Кровь на костяшках. Хрип. Тень над ним.

И снова.

Мир плывет перед глазами. Кажется, мы трогаемся. Я не понимаю, двигаемся ли мы на самом деле или это просто дрожь, сотрясающая изнутри. Адреналин отступает, оставляя после себя пустоту и ужасающую мысль: его снова могли избить. Из-за меня.

Сжимаю в руках пачку салфеток. Челюсть сводит так сильно, что боль отдает в виски. В горле — огромный, колючий ком, и я...

— Ава?

— Останови. — Голос срывается. Плотину прорывает. Слезы. Горячие, горькие, неконтролируемые. Они текут по щекам, капают на скомканные салфетки. — Остановись, пожалуйста...

Машина притормаживает, съезжая в крайне правый ряд. Пустое место прямо перед запрещающим знаком. Разворачиваюсь к нему всем телом, но тут же понимаю, что не могу вымолвить ни слова.

Беру его руку за запястье — уже теплую, грязную, в царапинах и ссадинах — и начинаю протирать ладонь. Кровь. Грязь. Синяки.

— Прости... — шепчу, но слезы льются еще сильнее, капают на его кожу, смывая грязь. — Прости...

Выбрасываю салфетку под ноги. Достаю чистую. Руки дрожат так сильно, что получается не с первого раза. Поднимаю голову. Дрожь от пальцев передается в самое сердце, когда я осторожно касаюсь его лица.

— Не щиплет?

Чистая салфетка скользит по его скуле, смывая небольшие следы грязи. Фил замирает. Не отстраняется. Не шутит. Просто смотрит.

Я провожу салфеткой по его лбу: он закрывает глаза — всего на секунду — и я вижу, как его ресницы дрожат.

— Фил...

Подушечка моего большого пальца касается синяка у правого глаза. Он не морщится, но его рука накрывает мою — крепко, тепло, бережно.

— Хватит.

Но это не «хватит, остановись». Это «хватит, не плач». Не знаю как, но я понимаю его, даже когда он не находит слов. Я киваю, просто слезы не слушаются. Они горячие, солёные, бесконечные. Фил стирает их большим пальцем.

— Это просто царапины.

Рыдания вырываются с такой силой, что я не успеваю их сдержать. Дверь распахивается. Холодный питерский воздух бьёт в лицо.

Всё.

Руки прижимаются к лицу, но слёзы текут сквозь пальцы.

Горят желтым фонари вдоль Невского проспекта. Неспешно под неожиданным легким снегопадом катятся сверкающие автомобили. Люди проходят мимо: кто-то оглядывается, кто-то спешит дальше.

А я плачу и не могу остановиться. Потому что это не просто царапины. И в тот раз это были не просто синяки.

Его руки. Сильные. Тёплые. По-взрослому надежные. Обхватывают меня, прижимают к груди так крепко, что чувствую каждый удар его сердца.

— Тш, — голос прямо у уха, губы касаются виска. — Хватит. Ну, ты чего? Адреналин отпустил?

— Я не бросала тебя... — слова вырываются между прерывистыми вдохами, — Я искала тебя, Фил! Я... Ты... Ты пропал!

Одной рукой он прижимает мою голову к себе, другой ритмично гладит по спине.

— Дыши.

— Где ты был? — Всхлипываю, цепляясь пальцами за его футболку на спине.

— Там и был. В трансформаторной будке. В которую мяч бросали.

Я резко отстраняюсь, чтобы увидеть его лицо.

— Нет. Не может быть... — слезы снова накатывают, делая образ расплывчатым. — Я была там! Дверь была заклинившая... Я пробовала открыть, звала тебя! Помнишь?

Он качает головой, его глаза темнее обычного.

— Не слышал. Или не помню. — Фил вздыхает, его большие ладони охватывают мое лицо, большие пальцы стирают слезы. — Черт с ним, Ава. Все хорошо.

Его запах обволакивает. Смесь арктического парфюма и чего-то неуловимо родного. Тепло тела остро чувствуется сквозь тонкую ткань футболки. Слышу даже стук сердца, прижатая к его груди.

Филипп Воронов кружит голову сильнее, чем самая опасная в мире карусель.

Поднимаюсь на носки. Не давая себе шанса на раздумья, обхватываю его лицо руками, прижимаюсь мокрыми дрожащими губами к его. Мир снова взрывается, но во взрыве больше нет ненависти. Только бесконечное окрыляющее чувство. Словно вот-вот взлечу.

Его губы теплее, чем я помнила. Чуть шершавые, твердые, такие… Фил замирает. Даже его дыхание больше не чувствую. Руки, в кольце которых стою, каменеют.

Божечки. Не знаю, что делать дальше.

— Уверена? — Шепчет прямо так. Губы в губы. Киваю, не открывая глаз.

— Тогда расслабься.

Это самый медленный и нежный поцелуй, который я могла представить! Неужели он способен на такое? Легкие, плавные движения. Он приоткрывает рот — совсем чуть-чуть, и я снова чувствую его дыхание.

Жаркое лето. Шоколадное мороженое и кола. На вкус он — что-то из детства.

Кончик языка осторожно касается моей нижней губы. Это странно. Это ново. Это... Я и не замечаю, как глаза закрываются, а я растворяюсь в таком новом поцелуе.

Слышу чей-то возмущённый голос, но мне плевать. Впервые в жизни мне так искренне безразлично, что подумают посторонние.

Кажется, мы больше не дети. Кажется, этот поцелуй ждал нас десять лет.

***

В салоне пахнет чесночным соусом и мясом. Фил доел свою шаурму первым — он всегда ел быстро, будто боялся, что у него отнимут. Теперь сидит, откинувшись на сиденье, и крутит в пальцах крышку от стеклянной бутылки колы. Я разулась и забралась на кресло с ногами.

Его худи снова на нём. Моё платье выглядывает из-под пуховика.

Так много я не болтала уже сто лет. Мы говорим о будущем. Я рассказываю о конкурсе. О Москве, которая маячит на горизонте в случае победы. Ведь тогда можно поступить куда-нибудь на эстрадно-джазовое.

Фил слушает, кивает, иногда бросает короткие реплики. В основном просто слушает и что-то спрашивает. После моей вдохновленной речи о Москве задумчиво смотрит вперед: на противоположный берег Невы. На ночной город. Туда, где огни Дворцовой смешиваются со звездами.

Он все-таки изменился.

Не мальчик из девства.

Не придурок из средней школы.

Кажется, он и сам до конца не знаком с собой.

Он умеет смущаться, теряться.

Когда мы только остановились, и я пошутила про их дружбу с Димой, Фил нахмурился. Я сказала что-то про их невероятную разницу в пристрастиях. О любви Димы к высокой кухне.

—Откуда ты знаешь?

После объяснения про ресторан и Сашу, Фил выглядел мило растерянным. Смотрел на шаверму. На колу. И на меня.

— Черт, я как-то не подумал… Ты, наверное, в рестик хотела?

Это странно, но нет. Я была почти во всех «рестиках» города, но никогда не сидела с парнем в машине поздно вечером, не ела «питерскую шаверму», не целовалась на улице, не плакала в чужую футболку… Это все безумно похоже на настоящее свидание.

Идеальное настоящее свидание.

Когда мы возвращаемся в поселок, прошу высадить меня у КПП.

Все же я и сама не уверена в происходящем. Не хочу пока ничего объяснять маме и папе.

— Темно уже.

— Мы же почти дома. Я пройду несколько метров.

Останавливаемся. В тишине салона слышно, как он глубоко вдыхает.

— Но мы же расскажем позже? — Спрашивает, не глядя на меня.

— Фил... Я спрошу один раз. Это правда по-настоящему? Все, что ты говорил?

Он наконец встречает мой взгляд. Его ладонь касается моей щеки, большой палец проводит по нижней губе — опухшей, чувствительной.

— У тебя губы распухли от поцелуев, — говорит тихо. — Ты сидишь рядом со мной и больше не прячешься. Конечно, по-настоящему.

— Тогда верни тетрадь.

Он никак не меняется в лице.

— Уже поздно, Ава.

Признание дается нелегко.

— Это не дневник. — Губы дрожат, прежде чем выдавливаю из себя. — Я пишу стихи.

Это хуже, чем признание в любви. Хуже, чем стоять голой перед кем-то. Потому что эти стихи — это я. Настоящая. Без защиты.

— Пару лет уже. Большинство от взрыва эмоций. Часто о тебе.

Не смотрю на него. Ногти впиваются в ладони, но эта боль — ничто по сравнению с тем, как обжигает горло признание.

— Мне очень нужно, Фил! Я знаю, что это выглядит странно, но я не могу писать где-то еще… Точнее могу, но выходит не так. Мне просто нужна моя тетрадка. Я бы писала уже ночью, но… Давай завтра?

Пауза. Тишина в салоне становится оглушительной.

— Завтра тренировка с «Касатками» после уроков.

— А у меня как раз вокал. Встретимся после?

— Не могу. После «Касаток» дела.

— Послезавтра?

— Весь день в «Легионе». — Он вздыхает, проводит рукой по лицу. — Давай до выходных, а?

Я откидываюсь на сиденье, чувствуя, как непонимание и обида поднимаются комом в горле. Лицо полыхает.

— Я правда всю неделю буду до темноты занят.

— Чем? — голос звучит резче, чем я планировала. — Чем таким невозможно важным будет занят школьник, что у него нет ни капли времени? Усадьба у наших домов! Туда можно пойти в любое время. Да хоть сейчас!

Фил закусывает губу, его пальцы барабанят по рулю нервным ритмом.

— Я боюсь темноты.

Что?

Он поворачивается. На дне зрачков — та самая уязвимость, которую он так тщательно прятал все эти годы.

— Темнеет рано. А до вечера я правда занят.

— Ты приходил домой поздно. Я видела несколько раз.

— Я хожу только по знакомым освещенным улицам.

В салоне становится тихо почти на минуту. Вижу, как ему трудно продолжать, как он борется с собой. Я и подумать не могла, что он чего-то может бояться...

— Завтра после вокала и тренировки поедем вместе. Покажу кое-что. — Его голос становится тверже. — И ты скажешь, стоит ли мне отменить свои дела раньше выходных.

***

Стены комнаты были увешаны постерами баскетболистов NBA. На полке над столом пылились медали с городских эстафет, «Веселых стартов» и прочей лабуды — и все за вторые или третьи места. Рядом стояла в рамке фотография полного состава «Касаток»: парни держали кубок школ и дружно улыбались на камеру.

Глеб сидел за компьютерным столом, заваленным пустыми банками, упаковками чипсов и несколькими рабочими тетрадками для подготовки к экзаменам. Глаза слипались, время давно перевалило за полночь, но оно того стоило.

Созданный этой ночью телеграмм-канал «Слито Альма» получил первых пятьдесят подписчиков. Пришлось заморочиться с созданием нового профиля, с заманчивым названием, которое привлекало бы ребят, с рассылкой. Но вот уже гимназисты стали шарить ссылку между собой, и канал начал расти без участия Глеба.

Все ждали: когда же появится первый пост.

Глеб зевнул и закрыл ноутбук. Пусть еще немного распространят инфу.

К утру канал разросся до сотни подписчиков. Соколов и не ожидал такого! Значит, удача на его стороне. Можно кинуть собакам кость. Сам Глеб только-только открыл глаза, а, значит, и все остальные ученики едва ли встали со своих кроватей. Отличное время для первого поста.

«Тик-так, часики тикают... Вы слышите этот звук? Это ваши аккаунты, ваши репутации, ваши маленькие грязные секретики — все они теперь на моих часах.

Особенно твои, Воронов. Так любишь быть первым? Первым получишь урок.

P.S. Первый слив уже сегодня. Советую подписаться, если не хотите пропустить самое интересное».

Мама вчера за ужином в пылу праведных возмущений сказала кое-что интересное. Что-то, с чего, пожалуй, стоит начать этот канал.

Мама давно хотела слить Цербера, но ни одна записка в Министерство образования не заканчивалась успехом. Что ж, мамуль. Попробуем другие методы.