Глава 10

В базовой комплектации к мужу-еврею даже в постели всегда прилагается мама, которая таки дает советы…

Дана Убий

Хорошее утро начинается ближе к вечеру. Желательно – с кофе в постель. В мою постель прилетел не кофе, а крик: «Мама! Я уже взрослый и самостоятельный и сам могу решать…» Что Шмулик может решать, я так и не поняла, громкое «Ша!» перебило его. А дальше солировал лишь женский вокал.

С трудом продрав глаза, я начала осознавать, что имею сомнительную честь слышать локальный апокалипсис по имени Сара Моисеевна Фельцман. Матушка Шмулика была знакома мне, к счастью, лишь дистанционно – по видеосвязи. Но ее меццо-сопрано намертво врезалось мне в память.

Между тем за стенкой нарастал звук, похожий на рев турбин самолета на взлете. Спросонья мне показалось, что Сара Моисеевна добралась-таки до сынули, нагрянув в гости. Но, судя по тому, что громкость вдруг резко стихла, голос ее лился все же из динамиков. И даже приглушенные вопли госпожи Фельцман ввинчивались прямо в мозг:

– Ой вэй! Муля, и думать забудь перебивать маму! Хватит устраивать свой показной балаган с самостоятельностью! Возвращайся ко мне, папе и пятиразовому питанию. Я же вижу по этому недоделанному скайпу, как ты отощал!

– Ма… – заикнулся было сосед, но был перебит категоричным маминым: «Ша!»

Шмулику оставалось лишь посочувствовать. Он сбежал от материнской опеки, но кто сказал, что опека его отпустила? Ровно раз в неделю, в шаббат, у Шмулика случался скайп. Длительный, в течение пары часов. Если сосед пробовал схитрить – заявить, что отключили интернет, или что он срочно торопится, или что он в туалете и никак не может связаться с матушкой, – то начинался форменный ад. Она трезвонила по телефону сыну, его друзьям, знакомым и почти незнакомым, пару раз весьма виртуозно разыгрывала сердечный приступ со стонами, врачами, написанием завещания и просьбами не оставлять несчастного папу Фельцмана одного после ее трагической смерти… В итоге Шмулик шустро трусил в свою комнату и выслушивал-таки нотации, но уже в двойном, а то и тройном размере.

Все это мама Фельцман делала от чистой души, считая своего почти тридцатилетнего сына еще нежизнеспособным зародышем. К тому же Сара Моисеевна очень хотела внуков. Но только правильных, без примеси гойской крови.

Правда, в последнее время она все чаще говорила уже о просто внуках. И все чаще спрашивала сына обо мне. Хотя поначалу даже намек на меня, абсолютную не еврейку, приводил ее в дикую ярость.

Да-да, несмотря ни на что, мама Фельцман свято верила, что именно я совратила ее сына и только из-за меня он улетел из-под ее теплого и уютного крыла. И единственное, что спасало, это то, что Сара Моисеевна жила за пару тысяч километров.

За стеной в семействе Фельцманов продолжался сеанс маминых ценных советов, которые слышали не только Шмулик и я, но и все соседи в радиусе квартала. Не понимаю, зачем Саре Моисеевне с такими голосовыми связками вообще нужен скайп или телефон? Она легко может без всяких девайсов доораться до сына прямо из своего города.

Немного покрутившись в кровати, позасовывав голову под подушку под разными углами, я наконец осознала, что поспать мне сегодня больше не удастся. Встала и, зевая, потопала на кухню.

Я как раз заваривала кофе, когда на пороге нарисовался Шмулик. Всклокоченный, с лихорадочным румянцем на круглых щеках.

– Уф… – нервно выдохнул он, тут же цапнул кружку с ароматным напитком и, залпом ее осушив, привередливо вопросил: – А почему без сахара?

– А потому, что ты обозрел в корень, – парировала я, отнимая свою любимую кружку с изображением сердечка.

Правильного сердечка – никаких тебе двух красных полупопий, а все как полагается: в разрезе аорта, вены, полулунные клапаны и перегородка между предсердиями и желудочками… Хотя даже оно не отучило Шмулика хапать мою чашку. И не отбило ему аппетит. Я бросила взгляд в пустое чашкино нутро и участливо, уже мирным тоном поинтересовалась:

– Совсем все плохо?

– Ужасно! – экспрессивно воскликнул Шмулик. – Представляешь, она даже спросила, как твое здоровье!

Я нервно икнула.

– Действительно ужас, – согласилась я.

– Вот-вот. Такими темпами она уже и на тебя в качестве моей жены согласится… – развил мысль сосед.

– Все же думаю, с этим предположением ты слегка погорячился… – осторожно начала я.

– Хотелось бы да, но скорее нет, – туманно возразил Шмулик. – Она сегодня не предлагала никого из дочерей своих подруг. А это дурной знак. Очень дурной. Почти катастрофа.

– Ну ты же сказал ей в очередной раз, что я всего лишь твоя соседка по квартире?

– А толку-то? Когда доводы разума и объективная действительность останавливали мою маму?

Я прикинула и поняла: никогда. А ее активность, как и фантазия, и вовсе не имела границ.

– К тому же учти, ты врач. А врачи и юристы… – добил меня сын мамы Фельцман.

«Почти евреи», – мысленно продолжила я. Во всяком случае, в глазах Сары Моисеевны. Испугалась ли я? Нет. Того, кто каждый день видит рожающих женщин, одна, родившая почти три десятка лет назад, не проймет.

Сделав еще одну кружку кофе и бдительно ее отодвинув от загребущих лап Шмулика, я достала телефон. Зря. Не стоило.

Личка была завалена сообщениями. Причем от абсолютно незнакомых людей. Но если вчера это были лишь гневные тирады, то сегодня они перемежались и восхищенными отзывами, дескать, какая я молодец. Перейдя по одной из ссылок, я увидела, что с сегодняшнего утра Дана Убий ведет блог. В нем было всего девять постов, из которых три – с моими фотографиями Вконтакте. Кстати, из закрытого альбома!

И на те несчастные девять изображений уже подписалось несколько тысяч человек! Не веря своим глазам, я прочитала все. Изумилась и восхитилась. То, что я рассказывала вчера Дэну, было написано просто, понятно, доходчиво и подано так, что это хотелось читать. Рассказ обо мне. Профессиональный юмор. Пост о женском здоровье. И статья. Самая главная, собравшая больше тысячи лайков… О том, почему акушер не просто имеет право прикрикнуть в родовом зале, но и обязан это сделать, ведь ценой деликатности может быть жизнь малыша. До роженицы, одурманенной болью и эндорфинами, при вежливом обращении может не дойти, чего от нее требует врач – глубоко дышать, тужиться или, наоборот, расслабить мышцы и передохнуть. Посыл был прост: акушер прав, потому что ему во всех смыслах виднее.

Шмулик, бесцеремонно заглянувший ко мне через плечо, присвистнул:

– Дэн написал?

– Кажется, да… – ошарашенно произнесла я, не зная, то ли расцеловать, то ли придушить брюнета.

– Да он – чертов талант! – вырвалось у соседа. – Слушай, это же гениально: сыграть на скандале, чтобы привлечь внимание к твоему имени. А потом рассказать, что ты жертва взбалмошной психованной девки, которой в голову ударили не только моча, но и деньги ее мужика.

Я прикусила губу. Шмулик был прав. Статья, которая не уместилась в две тысячи знаков инстаграма, продолжилась в комментариях. В опубликованных от моего имени словах не звучало прямого обвинения в клевете. Я не отрицала того, что накричала на пациентку, но… Все было настолько грамотно подано, что даже я симпатизировала рыжей девчонке в халате, которая улыбалась мне с аватара.

Все же я не выдержала и набрала Дэна.

– Привет, – донесся из трубки усталый голос и какой-то странный шум.

Впрочем, последний почти сразу стих, как отрезало. Будто захлопнулась дверь.

– Привет. Я уже увидела и…

Я замялась, не зная, что сказать. С одной стороны, Дэн даже не спросил меня, что из рассказанного ночью можно выносить на публику, не дал предварительно прочитать. Еще и стащил из закрытого альбома фото. Но, с другой стороны, он сделал все, чтобы спасти мою репутацию. В общем, про Дэна, как про Сергеича Пушкина, вполне можно было сказать: он и талантлив, и пристрелить-то его хотелось тоже.

– Спасибо, – все же произнесла я.

Раздался облегченный выдох.

– Я ожидал криков и скандала.

– Небезосновательно. Все же стоило спросить меня по поводу фото и…

– Извини, но такие тонкости утрясать было некогда. Тут чем быстрее опубликуешь, тем лучше. Сейчас ссылки на твой профиль на всех крупных форумах, где тусуются мамочки. И у людей есть возможность составить объективное мнение о ситуации, а не только со слов той «несправедливо обматеренной», – при последних словах сарказма в голосе Дэна оказалось столько, что его можно было запасать впрок.

В трубке что-то хлопнуло, послышались голоса.

– Дана, я тут сейчас слегка занят. Давай вечером увидимся, и я чистосердечно покаюсь. Даже два раза. А если меня будет ждать горячий ужин, то могу и на коленях прощения попросить.

– Раскаяние через шантаж? Что-то новенькое, – хмыкнула я.

– Буду в восемь, – нагло заявил Дэн и отключился.

Времени до вечера оставалось много, и чем занять его, я не знала. Готовить ужин было рано, ноут мне так и не вернули, а посему с диссертацией я пролетала. С обеими. Я выпросила у Шмулика книгу – только чтобы ни слова про манускрипты! – и завалилась с ней на кровать. Так увлеклась, что опомнилась лишь за полчаса до прихода Дэна. Слетев с кровати, я помчалась на кухню. Заморачиваться с полноценным ужином было явно поздно, даже пиццу заказать – и ту не успевала. Быстро наболтав тесто, я встала к плите и принялась жарить блинчики. Румяная аппетитная горка росла, на запах подтянулся Шмулик, протиснулся мимо меня и принялся независимо рыться в холодильнике.

Входной звонок раздался, как всегда, внезапно.

– Блины есть будешь? – вкрадчиво спросила я. Вместо ответа кучерявый замер и сглотнул. – Тогда открой дверь.

Сосед протиснулся в обратном направлении и послушно потрусил в прихожую. Щелкнул замок, и в полной тишине прозвучало:

– Сыночка, я приехала!

Сосед нервно икнул. Я же не поверила своим ушам.

Сара Моисеевна Фельцман?! Не может быть… Зачем она из скайпа вылезла?!

Может, я читала книгу и уснула? Вот и снится всякая… ерунда. Захотелось щипнуть себя как следует и проснуться.

Я машинально протянула руку к сковородке, именно с этим шкварчащим оружием ближнего боя осторожно вышла в прихожую и… И во все глаза уставилась на невысокую женщину, полную жизненных сил и еще не растраченного крика. Кучерявая, как и сын, она была гораздо мелкокалибернее Шмулика: раза в три уже и ниже на целую голову. В ее волосах уже поселилась седина, да и шея, в отличие от ухоженного моложавого лица, выдавала абсолютно точный возраст. На Саре Моисеевне был элегантный костюм, дорогой парфюм и маска непогрешимой уверенности.

В общем, мама Шмулика смотрелась на нашем пороге так же уместно, как великое русское слово, состоящее из икса, игрека и иной высшей математики, на новеньком заборе.

Но как бы она там ни смотрелась, а исчезать явно не собиралась.

– Я приехала! – повторила Сара Моисеевна оторопевшему Шмулику, который уже наверняка проклял ту секунду, когда имел неосторожность открыть дверь.

Потом она повернула голову и заметила меня. Первое, что выдала чуть севшим голосом мама Фельцман, было не «здрасти», не даже «это та самая стерва, из-за которой ты ушел из дома», а:

– Как вы можете кормить моего Мулю такой гадостью! Здесь же сплошные углеводы и холестерин! Будущая жена моего мальчика должна кормить его правильно.

Я чуть сковородку не уронила. Видела бы она, как милый мальчик за обе щеки уминал вполне себе холестериновый сервелат вприкуску с хлебушком, на горбушке которого истаивал слой золотистого ароматного сливочного маслица.

– Вот и кормите, раз приехали, – нашлась я, собираясь ретироваться обратно на кухню.

– Как это «кормите»? Милочка, вы моего сыночку обманом из дома увели, соблазнили, а теперь…

Собла… что?! У меня аж глаз дернулся.

– Постойте-постойте! – перебила я. – Что значит «соблазнила»?

– Вот и мне тоже интересно, что это значит? – из-за спины Сары Моисеевны раздался знакомый такой голос, который сейчас по теплоте мог посоперничать с интонациями коренного жителя криокамеры.

– Вы кто? – обернувшись, гневно воскликнула мама Фельцман.

Шмулик в этот момент срочно попытался слиться со стеной, вжавшись в нее всеми своими немалыми габаритами, в которых было так много массы и так мало смелости духа. Глянув на перетрусившего до поросячьего визга соседа, я мстительно пропела:

– А он мой любовник.

Все же она упала. Правда, не сковородка и не вся Сара Моисеевна, а лишь ее челюсть. Повисла блаженная тишина…

Как бы ни была хороша пауза, которая вполне тянула на МХАТовскую, но мне пришлось ее прервать. Пока это волной скандального крика не сделала мама Фельцман. Судя по сурово съезжавшимся к переносице бровям, она постепенно приходила в себя от потрясения. Увы, отодрать соседа от стены, чтобы он сам решил вопрос со своей матушкой, было весьма соблазнительно, но нереально.

– Дорогой, не стесняйся, проходи. Я тебе блинчиков на ужин напекла, – как можно радушнее сказала я и добавила: – И разреши тебе представить Сару Моисеевну, маму Шмулика.

«От которой он старательно удирал, но так до конца и не смог…» – я не произнесла, но, кажется, Дэн правильно домыслил очевидное.

Тут наконец полностью отмерла госпожа Фельцман, и мы все познали ширину, глубину и самые верхние октавы материнской любви и гнева. Господи, как в таком миниатюрном теле помещается такой ядерный голосище?! Пока Сара Моисеевна срамила своими децибелами самую мощную звуковую гранату, Дэн как-то умудрился просочиться мимо нее в прихожую. Я же машинально отметила, что дозор бабулек сегодня явно был вознагражден: такая шикарнейшая ссора, грандиозная, с криками и лозунгами «Зачем тебе, сыночка, эта гулящая девка, возвращайся к маме, не делай маму сиротой!» им и во сне не снилась.

– Дэн, засекай время, – произнесла я, пока мама Фельцман набирала новую порцию воздуха. – Ровно пять минут.

– А что будет через пять ми…

Договорить он не успел, Сара Моисеевна, голося баньши, пошла на новый круг.

Но тут случилось чудо: она замолчала. Причем причиной чуда стал не наряд полиции, который наверняка уже вызвали бдительные соседки из подъездного «патруля нравственности». Все оказалось куда банальнее: сорванные связки.

– Мулик… – едва слышно просипела Сара Моисеевна, но ее протянутая рука была красноречивее любых слов.

– Дана, пойдем, пусть блудный сын воссоединится с матерью, – шепнул Дэн.

Я перехватила сковородку и так же тихо прошептала:

– Пусть они воссоединяются подконтрольно! Скоро очередная квартплата, и если Шмулик свинтит, то я всю сумму не потяну…

От моей практичности закашлялись и Дэн, и Шмулик. Но вот что поразительно: просияла мама Фельцман. Как будто только что увидела родственную душу.

– Половина квартплаты? Дело только в ней? Значит, мы таки можем договориться, милочка, – уверенно начала гостья. – Я согласна вам отдать ее стоимость, а вы вернете мне сына!

И предприимчивая Сара Моисеевна расстегнула ридикюль.

– Мама! – простонал Шмулик, пораженный не столько тем, что его так беззастенчиво продают-покупают, сколько ценой вопроса.

– Шо мама? Сыночка, если ты не будешь-таки слушать маму, то всю жизнь по утрам будешь слышать «Принесите кофе и чизбургер, пожалуйста». Поэтому сейчас я заплачу этой шиксе… практичной женщине, которая при живом почти муже уже сажает за стол не почти, а целого любовника, а она скажет, что бросает тебя. И мы уйдем.

– Не «целого», а «почти» любовника, – со столь явной укоризной в мой адрес возразил Дэн, что за ней явно проглядывало ехидство.

Да уж… Что-то у меня в жизни не так: и муж фиктивный, и любовник не целый.

– Простите, но я при всем желании не могу бросить Шмулика, – возразила я. Сковородка при этом легла в мою руку на манер теннисной ракетки. – Хотя бы потому, что, с учетом наших с ним габаритов, до вас я его не доброшу.

– Мама! – сыночка решил выступить «на бис» со своей единственной репликой. И даже расширил ее: – Давай ты закроешь дверь и мы без криков таки поговорим за мое холостяцкое счастье!

Не знаю, какое именно из сказанных слов возымело волшебный эффект, но Сара Моисеевна и вправду переступила порог и захлопнула дверь. Жалко, что не с той стороны, а с нашей.

– Ну, говори, – строго произнесла она.

Шмулик замялся, собираясь с духом, чтобы в очередной раз объяснить своей матушке, что я не имею на него никаких матримониальных планов.

– Муля, не молчи, объяснения сами себя не родят.

– Мама, Дана лишь моя соседка по квартире, я тебе это уже не раз говорил, – у кучерявого наконец-то начались «схватки», и он выдюжил целую фразу-возражение.

– Да мало ли ты чего говорил. Но я вижу перед собой эту распутницу…

– Я попрошу выбирать выражения! – холодно перебил Дэн. – А то при всем уважении к вашему возрасту, несмотря на то, что я друг Шмулика, я выскажу вам, какая вы властная эгоистичная особа, из-под контроля которой сбежал собственный сын! – Он хмуро посмотрел на оторопевшую Сару Моисеевну и добавил: – Но я, как воспитанный человек, этого не скажу, а промолчу.

Брюнет скрестил руки на груди, чуть шагнув вперед и загородив меня. А я поняла: в отношениях важно, чтобы у твоего парня был не раскрученный блог в инсте, а надежное плечо. У Дэна такое имелось. И даже два. Вот сейчас, когда кричащая женщина повысила на меня голос. Он ведь мог и не вмешиваться.

– Сыночка, это правда? Ты сбежал от… меня? – в голосе мамы Фельцман плескалось изумление.

– Да, мама, да… – сосед сглотнул, делая признание.

– Но ты мне ничего никогда не говорил…

– Я пытался, – возразил Шмулик.

А потом произошло то, чему бы Станиславский поаплодировал стоя. Сердечный приступ мамы Фельцман был столь натурален, что не будь у меня за плечами медицинского, я бы купилась. Но, увы, замедлять биения сердца и контролировать ширину зрачка Сара Моисеевна еще не научилась. Когда ее уложили на диван побледневшего Шмулика, я осмотрела симулянтку и особым врачебным тоном отчеканила:

– Либо вы сейчас быстренько перестанете умирать и делать Шмулику траур, либо я вызываю реанимобиль и мы вас сегодня же прооперируем. Обещаю, что грудную клетку вам вскроет лучший хирург нашей многопрофильной больницы.

– Сына! – взревела тут же чудом исцелившаяся мама Фельцман. – Ты слышишь? Она таки хочет зарезать твою мать!

– Мама, максимум, что может сделать Дана, это заставить тебя родить, – обливаясь потом, возразил красный от собственной смелости Шмулик.

– Как родить?

– Дана – врач акушер-гинеколог.

– Врач? – второй раз за вечер просияла Сара Моисеевна. – Что же ты мне сразу морочил голову! Врач, юрист и экономист – это же почти национальность! От невестки-врача, пусть она и гойка, не стыдно внуков заиметь…

Я вздрогнула.

– Шмулик, – на щеках Дэна заходили желваки, – если ты не объяснишь своей маме все доступным языком, то это сделаю я.

Но Сара Моисеевна пропустила мимо ушей предостережения брюнета и невинно его спросила:

– А вы точно ее почти любовник? Или все же друг?

– Мама… – подал голос сын. – Вообще-то у меня есть девушка, и мы с ней хотим пожениться. А Дана, – он кивнул в мою сторону, чтобы у его родительницы не осталось никаких сомнений, о ком речь, – просто со-сед-ка!

Мне показалось, что Сара Моисеевна даже слегка расстроилась. Ну если не расстроилась, так точно впала в задумчивость, в которой и пребывала весь дальнейший вечер. Впрочем, это не мешало ей с аппетитом уплетать холестериново-углеводно-гадкие блинчики, пока мы пили чай. В середине чаепития прибыл наряд полиции, вызванный соседями. Старушки бдительно сообщили по телефону дежурному, что в нашей квартире раздавались крики о помощи, а потом все подозрительно стихло. Возможно, совершилось убийство. Точнее – ритуальное жертвоприношение.

– Да, ритуальное, – печально вздохнула я, – ритуал посвящения в свекрови, слышали что-нибудь о таком?

Парни в форме переглянулись, кто-то из бывалых вздрогнул, видимо, вспомнив что-то свое, личное. Убедившись, что трупов пока нет, крови и погрома тоже, спиртного не видно, а на кухне компания сидит и ест блины, полицейские ретировалась. Правда, прихватив по блину. Так сказать, мзда за ложный вызов: им обещали расчлененку, а у нас из расчлененки – только батон докторской.

Вечер, который не был томным, давно и прочно перешел в ночь. Сара Моисеевна не собиралась отчаливать. Дэн – и подавно. Я пару раз выразительно смотрела на часы и Шмулика. Мол, твоя мама, ты и решай с ней вопрос. Увы. За сына, как всегда, решила его родительница, заявив, что у нее самолет в родной город только завтра и заночует она у нас. Не выгонит же сыночка бедную маму в темную глухую ночь. На что Дэн тут же заявил, что спать в квартире негде: неширокий диван Шмулика и одноместная кровать Даны на ночевку мам, пап и прочих родственников не рассчитаны. Про надувной матрас, на котором сам ночевал, брюнет предпочел забыть. Шмулик и я, впрочем, тоже не проболтались. Сара Моисеевна приуныла, но Дэн любезно согласился подвезти ее до ближайшей гостиницы на машине.

На машине? Интересно… Когда это его мотоцикл успел обзавестись еще одной парой колес? Вслух я ничего не сказала. Во всяком случае, при гостье…

– Хор-р-рошо, – согласилась Сара Моисеевна.

В раскатистом «р-р-р» явно слышался звук стираемой зубной эмали.

– И что это такое было? – вопросила я, когда матушка, заявив, что еще немного побеседует с сыном, утащила Шмулика с кухни.

– Это была вынужденная мера обороны, – поучительно заявил Дэн и, удивленно покачав головой, добавил: – Я как-то в школе увел девчонку у соседа по парте. В университете – студентку из-под носа преподавателя, который уже собрался сделать ей предложение. Но вот никогда, никогда, даже в самом жутком кошмаре, я бы не подумал, что мне придется отбивать свою девушку у матери ее соседа. – Дэн заключил меня в кольцо своих рук и проворчал: – У этой женщины был взгляд, словно она во что бы то ни стало вознамерилась заделаться свекровью. И твою кандидатуру она бы переварила.

– Я в состоянии постоять за себя.

– Знаю. – Он поцеловал меня в кончик носа. – А я – собственник, который никогда не делится своим. Поэтому и не подумаю оставить тебя наедине с сумасшедшей мамашей Шмулика.

– Но она его мама. Понятно, что переживает за него. По-своему. – Я посмотрела в глаза Дэна, странно непроницаемые.

– Даже не знаю, что лучше, – Дэн потер подбородок, – вот такие тиски материнской любви или ее полное отсутствие.

Тут моя память услужливо покинула картинку: мы идем по ночной аллее, рассказывая о прошлом. Дэн тогда вскользь обронил, что мать ушла от них с отцом. И глаза у него тогда были точь-в-точь как сейчас. Видно, больная тема.

Мои руки сами легли на плечи Дэна, губы потянулись к его губам. Мне захотелось, чтобы его глаза снова стали обычными, не отстраненными, чтобы исчезла суровая морщинка между бровей. И я впервые сама поцеловала его. Не страстно, не нежно. А как родного и дорогого человека. Моего человека.

– Развратники! – раздалось с порога кухни.

Мама Фельцман? Давненько ее не было. Даже соскучилась.

– Зато вы убедились, что Дана – моя девушка, а не вашего сына, – широко улыбаясь и собственническим жестом притягивая меня к себе ближе, парировал брюнет.

– Нам пора ехать, а вы тут наглядные демонстрации устраиваете. Хорошо еще, что в вертикальном виде, а не горизонтальном, – фыркнула Сара Моисеевна и удалилась, гордо вскинув голову.

Я спрятала улыбку, прижавшись к груди Дэна, и почувствовала его теплое дыхание на своей макушке.

– Спокойной ночи и сладких снов, моя рыжая, – шепнул мне на ухо Дэн.

Пришлось все же разомкнуть объятья и отпустить его. Пока гостья одевалась в прихожей, Дэн через приложение вызвал такси.

– Ну, я же не клялся, что подброшу ее на своей машине, – подмигнул брюнет, а потом мотнул головой и виновато улыбнулся. – Черт, совершенно забыл, что хотел обсудить с тобой твой блог.

– Да уж… С Сарой Моисеевной и собственное имя можно забыть.

– Имя можно, а вот то, что от тебя к завтрашнему вечеру мне нужно три коротких поста на тему женского здоровья – нельзя.

– У меня даже ноута нет, – напомнила я.

– Ноут на днях отремонтирую. А пока можешь написать от руки на бумаге, – разрешил Дэн, еще не подозревая о том, что его ждет краткий курс дешифровки врачебной каллиграфии. – И да, завтра я захвачу камеру и сделаю несколько твоих снимков, так что будь морально готова…

Когда дверь за мамой Фельцман и Дэном закрылась, мы с соседом дружно выдохнули.

– Дана, – утирая пот со лба возвестил Шмулик. – Я твой должник. Твой и Дэна. Я все для вас сделаю…

– Дай мне свой комп на эту ночь, – попросила я.

– Все, кроме компа, – тут же отредактировал свою клятву Шмулик.