Глава 15

Громкий, настойчивый лай во дворе говорил только об одном: хозяин вернулся. Я услышала псов случайно — сметала пыль в коридоре. И порадовалась такому стечению обстоятельств. Успею не попасться на глаза.

Каждый раз мой хозяин возвращался… пустым. Не знаю, как описать это точнее. Словно охота вытягивала из него все жизненные силы. И это было куда страшнее, чем видеть его в обычном состоянии. И я точно была уверена, что лучше не раздражать его такого своим присутствием.

Лай доносился все громче, дверь все не открывалась. Я успела уйти от греха на кухню, повесить чайник в очаг, приготовить несколько бутылок с вином, собрать поднос… но ни хлопка закрывающейся двери, ни привычно ожидаемого окрика «Вина» я так и не услышала.

Выглянула. Коридор и правда оказался пустым. И из открытых настежь дверей в каминный зал и библиотеку не выходил свет от свечей, там по-прежнему было темно.

За окнами ничего не было видно — ноябрьский вечер наступал быстро и неотвратимо, поглощая все краски.

А псы лаяли во дворе.

И тогда я решила, что нужно открыть дверь дома. Потому что другого выхода нет.

Темнота густая, почти вязкая. Двор расплывается в чернильном пятне, различимы лишь смутные силуэты — ограда, нервно мятущиеся вокруг одного места псы, тень коня. И там, среди этого хаоса — неподвижная фигура.

Сначала мне кажется, что мой хозяин просто стоит, успокаивая животное. Но псы продолжают кружить, лаять.

Ледяной ветер моментально обжигает лицо и обхватывается меня целиком так, что я чуть ли не готова сделать шаг назад, захлопнуть дверь, вернувшись в блаженное тепло дома.

Одно странно. Ни плаща, ни куртки на хозяине поместья нет. В темноте его рубаха кажется совсем белой и непривычно яркой.

Он стоит, вцепившись в седло обеими руками. Плечи напряжены, голова опущена. Он прижимается лбом к шее коня, будто ищет опоры.

— Господин, — окликаю я робко, и ветер тут же уносит мой голос в сторону. Тогда я говорю громче: — Господин Ан Тирн?

Никакой реакции.

Спускаюсь по ступеням, чувствуя, как сердце колотится в горле. Камни холодные, ветер рвет подол юбки, норовя задрать повыше. Псы рычат, но не мешают. Даже позволяют подойти. Я касаюсь его плеча.

Он медленно поднимает голову.

Взгляд пустой, стеклянный. Он смотрит мимо меня, сквозь меня.

— Вы слышите меня, господин?

Конечно не слышит, что тут спрашивать. На груди и сбоку вижу два больших темных пятна. И у меня вопросов почти не остается.

Подхожу с другой стороны — чтобы не потревожить свежую рану — и перехватываю его руку.

Пальцы он разжимает неохотно, а потом опирается на меня. Я подставляю плечо, обхватываю его за талию. Тяжело, но что делать. Мы идем к дому медленно, и мне все кажется, что следующий шаг точно станет моим последним — мой хозяин наваливается на меня всей тяжестью и дышит тяжело, с трудом.

Полбеды дойти до дома, надо подняться по лестнице. И тут становится неожиданно легче — он опирается на каменные перила, и мы поднимаемся к дверям.

В доме я едва не рыдаю — не хватает сил вдохнуть теплый воздух. Нужно бы передохнуть, но мой хозяин медленно и упрямо бредет дальше, опираясь на стену. А я боюсь отойти от него — его так шатает, что мне страшно. И мы все же доходим.

В комнате я помогаю ему опуститься на кровать. Он не сопротивляется, но и не помогает. Стягиваю сапоги, помогаю лечь, приношу плед. И прежде, чем осмотреть раны — бегу за теплой водой.

Медный таз глухо стукается о пол, когда я торопливо и неаккуратно ставлю воду у кровати. На кровать бросаю несколько отрезов от старых простыней — самое чистое, что нашла для перевязки.

Крови я не боюсь, а вот увидеть рваные раны — очень. Потому что могу не справиться. Но у меня нет выбора. Я развязываю шнуровку и едва сдерживаюсь, чтобы не закричать.

Это действительно выглядит… страшно.

Свежие кровоподтеки и рваные царапины кровоточат, сильно, но не это меня пугает.

На его теле буквально нет живого места. Старые шрамы, тонкие и светлые, пересекают плечи, грудь, живот. А на шее, на груди, на талии — широкие багровые полосы. Словно его держали на цепи, сковав обручами…

Осторожно прикасаюсь к одному из следов — не привиделось ли.

Нет.

Измученный и ослабший, охотник вздрагивает, чувствуя мою руку. Но сил отстраниться у него совсем нет.

Кровь все сочится. Я беру себя в руки и начинаю промывать раны. Вода быстро становится розовой.

Мой хозяин иногда вздрагивает, хотя я очень стараюсь сделать все аккуратно и максимально не больно. Он вздрагивает, но ни звука, ни стона я так и не слышу, только иногда — срывающееся дыхание. Перевязываю, как могу. Руки трясутся.

Закончив, разжигаю камин. Дрова вспыхивают, и огонь медленно наполняет комнату теплом. Свет ложится на его лицо, подчеркивая заострившиеся черты, бледную кожу.

А мне нужно завершить все дела.

Я все же оглядываюсь тревожно у двери. Но нет, он спокойно дышит, глаза закрыты…

Когда я возвращаюсь после получасового отсутствия — все выглядит как и прежде. Я сажусь на пол, прислоняюсь спиной к кровати. Голова сама опускается на край матраса. Я хочу лишь на секунду закрыть глаза — здесь теперь тепло, а я так устала и замерзла. Я хочу всего лишь немного посидеть рядом, убедиться, что с моим хозяином все в порядке…

И просыпаюсь от движения.

Мой господин пытается подняться.

Я испуганно смотрю на него. За окном занимается рассвет.

— Господин, как вы? — спрашиваю я, быстро поднимаясь и одергивая платье. — Вы потеряли много крови, сейчас нужно поберечь себя…

После сна я несу чушь, и если он опять скажет мне гадость… ну, наверное, заслуженно.

Он смотрит на меня слишком пристально. Сейчас у него вполне ясный взгляд, сосредоточенный и тяжелый.

Ну да. Совет дала, да еще и спалилась там, где меня быть не должно.

— Простите, господин. Я знаю, что не должна заходить сюда. Если вам ничего не нужно…

Я замолкаю. Объясняться, доказывать, что не могла иначе… ну да, Гвен. Придумай еще что-нибудь. Объяснить можно тому, кто может и хочет выслушать и принять объяснения. А тут…

— Простите. Еще… с вашим конем всё в порядке, — добавляю поспешно. — Я отвела его в стойло. Вычистила. И дала корм. Попону взяла зеленую, она теплее.

Молчание. Короткий кивок.

— Знаешь лошадей? — голос спокойный, ровный, привычный.

Вот и хорошо.

— У моего отца ферма в Нортумбрии, — тихо отвечаю я. — И лошади есть. Я умею с ними обращаться.

Он продолжает смотреть прямо мне в глаза. Потом медленно кивает:

— Согрей вина и принеси к камину.

— Да, господин, — я облегченно выдыхаю и быстро покидаю комнату.