Глава 33

Потом снова были охоты. Несколько подряд, правда коротких — к утру мы всегда возвращались. И к счастью. Выносить эти поездки для меня было все сложнее: даже от одной мысли провести ветреную, морозную ночь в лесу мне становилось не по себе.

Декабрь подходил к концу с такими морозами, каких я не помнила даже в Нортумбрии. И в ночных наших поездках ветер резал лицо так, будто кто-то невидимый и злой полосовал мою кожу тонким лезвием. И никуда было не скрыться. И снег под копытами моей лошадки скрипел — противно, зубы сводило от этого звука. Я куталась в свою тонкую для морозной зимы куртку, в шарф, который Лора когда-то подарила, плотнее старалась запахнуть меховой эльфийский плащ — бесполезно. Холод пробирался всё равно, и ничто не могло его сдержать. Сквозь ткань, сквозь шерсть, сквозь мех. Он забирался под одежду, лип к позвоночнику, сжимал рёбра до боли.

Я мёрзла. Каждый раз. Каждую ночь охоты.

Хозяин не замечал. Или делал вид, что не замечает. Он упорно направлял своего коня вперёд, в темноту, и свора растворялась в снежной мгле. Псы бесшумно скользили по обе стороны от нас — серые тени, сотканные из тумана и голода. Их глаза горели тем же холодным белым огнём, что и звёзды над головой.

Охота была всегда одинаковой. И всегда разной.

Мы выезжали затемно. Ан Тирн не объяснял, куда и зачем. Просто бросал: «Одевайся», — и я покорно шла выполнять приказ. Садилась в седло, старалась укутаться как можно теплее, старалась не стучать зубами слишком громко.

Псы вели. Они чуяли добычу за много миль — живых людей, которые задолжали королеве. Тех, кто заключил сделку и не заплатил. Тех, кто думал, что спрячется. Тех, кто надеялся, что о нём забудут. Тех, кто просто оказался в неподходящее время на пути охоты.

Меривель не забывала ни о ком.

Мы находили их в деревнях, в лесах, иногда — прямо на дорогах. Эйрнан останавливался, смотрел. Псы замирали. И тогда он поднимал руку — и свора срывалась.

Я научилась не видеть. Так было куда легче.

В самую первую охоту господин не позволил мне смотреть на то, как свора загоняет души. Потом наступила пора узнать. Я помню — я пыталась отвернуться. Но бесполезно. Звуки всё равно проникали сквозь любые препятствия, сквозь меня. Крики. И то странное, страшное тонкое пение, которое издавали псы, когда забирали очередную душу.

Теперь я просто смотрела в спину Эйрнану. Он сидел в седле прямо, неподвижно, как изваяние. Никогда не оборачивался. Никогда не комментировал. Когда псы возвращались — сытые, отяжелевшие, поющие твари, сотканные из тумана — он разворачивал коня и ехал обратно. Молча.

Иногда мне казалось, что я слышу, как он считает. Одна душа. Вторая. Третья. Считает и запоминает. Чтобы потом, в тишине своей комнаты, пережить их смерть снова и снова.

В одну из последних охот мы задержались дольше обычного.

Псы взяли след в лесу, но добыча уходила — петляла, запутывала, пряталась в оврагах. Эйрнан бросил поводья, приказал мне ждать и ушёл в темноту.

Я осталась одна.

Ветер выл, снег летел в лицо. Лошадь подо мной переступала, нервничала, чувствуя что-то, чего не чувствовала я. Я гладила её по шее, шептала на ухо успокаивающие слова — лишь бы не слышать, как стучит моё собственное сердце.

Мой хозяин вернулся через час. Один. Свора ликовала где-то неподалеку.

— Едем, — сказал он. И не добавил ничего.

Мы возвращались. Я смотрела ему в спину. На снег, который оседал на его плечах, на волосах, на гриве коня. И вдруг поняла: он не просто молчит сегодня. Он пуст, выпотрошен до последнего.

Потом были еще охоты. Каждую ночь королева требовала дани. Каждую ночь свора нетерпеливо срывалась по следу. И снова. И снова.

Я перестала считать. Перестала жалеть. Перестала плакать по ночам, вспоминая крики загнанных охотой жертв. Я просто делала своё дело — не отставала от хозяина на лесных тропах, а вернувшись — согревала вино и оставалась рядом.

Эйрнан стал ещё молчаливее. Если раньше он иногда бросал короткие фразы, то теперь не говорил вообще ничего.

Я не знала, что происходит. Но чувствовала — что-то меняется. В воздухе между нами становится всё меньше тепла и всё больше того холода, который он приносил с охоты.

Однажды я не выдержала.

— Вы злитесь на меня? — спросила я, когда мы вернулись во дворец. Утро тридцать первого декабря было вьюжным, я едва могла дышать от рвущегося вокруг ветра, который норовил не просто забраться под одежду, но и содрать ее всю, до последней тряпки. Но все закончилось, и в дворцовых покоях моего господина я присела к камину, чуть не вплотную придвинувшись к источнику тепла.

Огонь ластился к моим окоченевшим рукам.

— Нет, — Ан Тирн наблюдал за моими игрищами с камином.

— Тогда почему вы… — я запнулась. — Почты мы больше не разговариваем?

— Я убиваю. Ты смотришь. Что-то еще нужно сказать?

— Я не могу вам помочь?

— Чем? — он усмехнулся. — Согреешь меня? Уже согрела. Не помогает.

— Господин…

— Иди отдыхать, Гвен, — сказал он. — Готовься.

— Опять охота? Но… пятая подряд… господин…

— Нет, — коротко ответил он. Помолчал, но все же пояснил: — Ты давно занята только моими делами. Вечером посмотрим на твою магию.

Ну вот. Приехали. Он просто избавляется от меня. Я встала и вышла. Легла на свою лежанку в нише, укрылась с головой. Долго не могла заснуть — я не очень-то успела согреться после возвращения, и теплое одеяло почему-то не спасало. Зато злые его, холодные слова все еще звучали.

Там, в большой комнате, было тихо. И никто не позвал меня. Впервые он не пришел ко мне после охоты. Впервые не позволил остаться рядом с ним.

В первый раз за много недель — порознь.