13. Ложь

9 октября, среда

— Ну? — тороплю я, потому что кажется, будто Князев молчит уже часа два, хотя на самом деле, наверное, и минуты не прошло.

— Нужно ждать. — Он тяжело вздыхает, устало проводит рукой по похожим на медную проволоку волосам.

Только сейчас замечаю, что сам Лис выглядит измученным. Скулы чётче обычного. Веснушки кажутся слишком яркими и заметными на бледном лице. Губы сжаты в тонкую линию. Переспрашиваю недоверчиво:

— Ты мне лжёшь?

— Не лгу. Твой кот правда жив, по крайней мере, был жив минуту назад. Сейчас его начнут готовить к переливанию крови, но гарантий того, что всё получится — никаких. Если он переживёт эту ночь и следующую пару дней, значит, всё получилось.

Он не говорит этого вслух, но я легко домысливаю, что есть ещё один вариант — второе «если». Оно предполагает, что Арт не переживёт. Об этом даже думать не хочется, но ни о чём другом тоже не получается.

— Я буду ждать здесь, — заявляю я, понимая, что готова провести на этом стуле два дня, пока не получу определённости, хоть какой-нибудь.

— Нельзя. — Князев скрещивает руки на груди и качает головой. — Клиника закроется через несколько часов, но за переливанием будет следить дежурный врач. Тебе придётся поехать домой. Может, сто́ит позвонить родителям? Наверняка их рабочий день уже закончился…

— Не стоит, — резко обрываю я и иду следом за администратором, чтобы подписать нужные документы.

Она объясняет суть процедуры, производимой с Артом, но я не слушаю, а в одном из поданных на подпись документов, вижу строчку с тем, что не стану предъявлять претензий, если с Артом что-то случится. Не уверена, что в свои семнадцать обладаю нужной правоспособностью, чтобы это подписывать, но, очевидно, наличие рядом серьёзного рассудительного парня в очках позволило им считать и меня более взрослой, чем есть на самом деле.

— Напишите вот здесь ваш номер телефона, — указывает администратор на одну из строчек. — Чтобы мы могли позвонить вам.

Фантазия уже нарисовала картинку того, как мне звонят, чтобы сообщить, что у них не получилось спасти Арта. Пальцы с ручкой застывают над листком, а из горла вырывается короткий всхлип.

— Запиши мой, — произносит Князев из-за моей спины. — А я сообщу тебе.

И не дожидаясь согласия, диктует цифры, которые я бездумно вношу в нужную графу, в ту же секунду забыв.

— Мы свяжемся с вами, как только будут какие-нибудь новости, — заверяет администратор, и я киваю, а потом, коротко попрощавшись, плетусь следом за Лисом на выход.

— Вызвать такси? — предлагает он на крыльце ветклиники.

— Я тебе ещё за прошлое должна, — вяло кривлюсь я. — Давай на карту переведу.

— Не надо, — отмахивается Лис. — Я понимаю, что ты чувствуешь.

Поскольку в такси больше нет необходимости, мы вдвоём шагаем по опавшим листьям на автобусную остановку. Ощущаю себя неуютно и странно. Так, словно вместе с Артом там, за дверью, осталась часть меня, которую болезненно вырвали, заставив обрывок кровоточить и болезненно ныть.

— Ты уже был в этой ветклинике? — легко догадываюсь я.

Слишком уверенно Лис там себя чувствовал, знал, куда идти. И даже к врачу, кажется, обращался по имени-отчеству, словно знакомство с ней состоялось задолго до сегодняшнего дня.

— Был, — он кивает и опускает взгляд себе под ноги, словно хрустящие под подошвами листья внезапно стали невообразимо интересными.

И я вспоминаю:

— У тебя ведь был пёс, такой маленький и рыжий…

Мы живём в соседних домах, и я когда-то встречала Князева или его младшую сестру с пушистым шпицем, носящимся вокруг них без поводка, словно рыжий круглый мяч.

— Был, — снова кивает Лис.

Блин-малин. Кажется, последние пару лет я больше не видела этого пса.

— Что с ним случилось? — спрашиваю я, и лишь потом понимаю, насколько бестактно задавать такие вопросы.

Он бросает на меня короткий взгляд:

— Не уверен, что сто́ит обсуждать это, особенно сейчас.

Князев прав. Какой бы ни была эта история, она явно закончилась плохо, и, узнав подробности, я лишь накручу себя ещё больше. Моя психика сейчас и без того на грани. Поэтому я лишь негромко произношу:

— Извини.

— Ничего.

После этого мы молча бредём до остановки. Молча садимся в автобус и молча едем. Я бездумно смотрю на плечи Князева передо мной, когда мы едем, держась за один и тот же поручень. Из-под ворота его куртки выглядывает тонкий и извилистый, давно побелевший шрам, напоминающий о давней трагедии в музыкальной школе. В отличие от меня, у Лиса осталась не только память о том дне, но и след. Отвлечённо размышляю о том, что будь у меня такой шрам, я перекрыла бы его красивой татуировкой. Я вообще сейчас готова думать о чём угодно кроме того, что Арт там один. В ветклинике, где пахнет дезсредствами, лежит, едва дыша на холодном металлическом столе. В том случае, если он ещё жив, конечно.

— Оставь свой номер, чтобы я позвонил тебе, когда что-то станет известно, — просит Князев, как только мы оказываемся у моего подъезда.

Его дом дальше по дороге, следующий, через один. Уверена, что Лис сдержит обещание и позвонит, но как дожить до этого момента? Я ведь с ума сойду, пока не узна́ю, что с Артом. Князев и без того сделал для меня сегодня достаточно. Признаю́, что без него я бы не справилась. Не хочу унижаться до просьб, поэтому просто спрашиваю:

— Можешь дождаться звонка вместе со мной?

У него явно были другие планы. Не знаю, какие именно, Елисей не делится. Может, дела в Молодой гвардии, может, репетиторы, может семейный ужин. И он ведь может отказаться — я любезно оставила ему возможность сказать «нет». Но видимо, благородные королевичи не оставляют в беде даже закоренелых антагонисток.

— Хорошо, — коротко отвечает он, с коротким выдохом прощаясь с планами на сегодняшний вечер, какими бы интересными те ни были.

Пожалуй, сто́ит поблагодарить его и за эту бескорыстную помощь, и за жертвенность, и за поддержку, но я молчу. Этим я призна́ю зависимость от неё. Зависимость, которая не нужна ни мне, ни ему. Князев тоже молчит, а его мысли остаются для меня загадкой.

На кухне я наливаю в две кружки крепкий и сладкий чай. На автомате режу хлеб на несколько ровных кусочков. Привычным движением тянусь за сыром и бужениной на полке холодильника. Блин-малин. Вот так, воруя с моих бутербродов мясо, Арт и заполучил себе проблемы с печенью. Прикрываю веки, чтобы не нырнуть в чувство вины, которое охотно раскрыло объятья, готовясь меня поглотить.

— Я помогу, — Князев забирает у меня сыр, и сам режет его на кусочки.

Не уверена, что смогу заставить съесть хоть что-то. Аппетит отсутствует напрочь. Тем не менее когда Лис ставит тарелку в микроволновку и по кухне расплывается аромат горячего, расплавившегося сыра, чувство голода даёт о себе знать недовольным урчанием в желудке.

Едим мы тоже молча, гипнотизируя взглядами телефон Князева, лежащий на середине стола. Но экран остаётся чёрным, лишь пищат изредка уведомления о сообщениях в чатах, которых, я уверена, у него, в отличие от меня, десятки. Понимаю, что для новостей слишком рано, но всё равно одновременно и жду, и боюсь их услышать.

Когда чай заканчивается, возникает ощущение неловкости. Нам ведь с Князевым не о чем говорить, точно так же как с Шестаковым. Каждый раз одёргиваю себя, напоминая, что сравнивать этих двоих не стоит. И всё же сознание настойчиво сравнивает. Ведёт колонку «плюсов» и «минусов» одного и другого. Но сейчас это не плюс и не минус. Сейчас — это «равно».

— Дай учебник по истории, — внезапно просит Лис. — Завтра тест по битве при Сомме.

И если сперва мне кажется, что таким образом рыжий борется с неловкостью, то вскоре я понимаю, что ошиблась. Он устраивается на диване в гостиной и читает вслух. Не знаю только, для меня Князев это делает или для себя, но слушаю, хотя его слова и звучат монотонным далёким гулом, потому что я всё ещё гипнотизирую глазами экран его телефона.

— Основной целью битвы, — читает Лис из учебника, — было ослабление германских войск и снятие давления с французской армии, которая в то время испытывала тяжёлые потери в битве при Вердене.

Устав сверлить взглядом телефон, сажусь на диван, обхватив руками колени, и искоса смотрю на Елисея. В свете торшера его волосы кажутся огненными. Глаза сосредоточенно следят за строчками. Губы движутся, произнося слова, которые я не слышу. Под футболкой, оказавшейся надетой под худи, красивыми чёткими линиями очерчены мышцы.

Зачем я вообще попросила его ждать вместе со мной? С одной стороны, это правильное решение — Лис помогает мне и отвлекает от зудящей между лопаток тревоги, и с ним я не такая напряжённая и взвинченная, как без него. С другой — это решение абсолютно иррациональное и не поддающееся логике: Елисей ведь не просто мой одноклассник. Он практически враг, король ашек, хоть и говорит, что не верит в эту «шахматную чушь». И если его благородные и героические мотивы я ещё худо-бедно могу понять, то мои собственные остаются неведомыми.

Экран телефона оживает, и на мгновение я задерживаю дыхание, но когда Князев берёт трубку, понимаю, что тревога ложная:

— Да, мам. Я пока у Ника, обещал помочь ему с уроками, — отвечает Елисей и, после ещё нескольких коротких фраз, попрощавшись, кладёт трубку.

Лениво подмечаю, пока он снова не принялся за чтение:

— Не знала, что ты умеешь так невозмутимо врать, Князев.

— Правда вызвала бы лишние вопросы, отвечать на которые у меня нет никакого желания, — кривится собеседник и возвращает взгляд к учебнику, но я успеваю спросить:

— Какие, например?

— О том, какие нас связывают отношения. Родители в таких вопросах бывают излишне любопытны. Их очень интересует, почему я интересуюсь девушками не так рьяно, как мои сверстники. — Он закатывает глаза и передразнивает, похожим на родительский, тоном: — Первая любовь — важный этап становления любой личности.

Хмыкаю. Мама тоже так считает, но при этом, отношений с тем же Шестаковым, реши я их завести, не одобрила бы. Сама я считаю подобные рассуждения глупыми, а любовь — выдумкой. Но мысли Князева на этот счёт отчего-то тоже кажутся мне любопытными. Судя по взглядам, которые бросает на Лиса Полуянова, она бросилась бы ему на шею, дай ей повод.

— И почему ты ими не интересуешься?

— У меня сейчас слишком много других приоритетов, — пожимает плечами Князев. — Последний выпускной год, экзамены, подготовка к поступлению и необходимость периодически светить лицом в папиной политической кампании — для отношений в моём графике просто не найдётся места. Да и не стоят они того, чтобы рисковать медалью и оценками в аттестате.

Рассуждения истинного ботаника — нечто такое я и предполагала. В отличие от меня, Князев слишком любит анализировать, планировать и оправдывать чужие ожидания. Не комментирую его мнение, признавая, что переубеждать всё равно не собираюсь и не хочу.

Лис всё ещё читает, когда за окнами совсем темнеет, а где-то вдалеке начинают мерцать огни уличных фонарей. Я успеваю уяснить, что битва при Сомме стала символом бессмысленной жестокости Первой мировой войны, запоминаю тактику, стратегию и потери. Украдкой глядя на Князева, вынужденно признаю́, что чем бы ни закончились сегодняшние события, он перестал быть моим врагом, и больше всего на свете я боюсь того, что сейчас, закончив читать, он скажет, что ему пора домой и уйдёт, оставив меня один на один с тревогой за Арта. Это открытие странное и пугающее одновременно, а вслух я ни за что в нём не призна́юсь. И попросить не уходить тоже не смогу.

К счастью, Лис и сам не уходит. Когда нужная тема в учебнике по истории заканчивается, он читает мне «Мастера и Маргариту». Потом я читаю ему.

— Пап, я останусь у Ника, ладно? — в очередной раз врёт Князев, отвечая на телефонный звонок, а я стараюсь скрыть вздох облегчения. — Нет, уроки сделали, просто хотим в плойку поиграть, он подписку оформил. Нет, до выходных не подождёт. Нет, не допоздна. Я с утра приду переодеться и учебники взять.

Несмотря на то что отец у Князева почти такой же строгий, как мой, их отношения в разы лучше. И я не могу не оценить того, что Лис буквально переступает через себя, когда лжёт родителям. Признаю́: сегодня он слишком многим жертвует для меня.

На улице совсем стемнело, а свет торшера падает лишь на книгу в его руках. Всё могло быть иначе, и я точно так же сидела бы в полумраке, только рядом был бы Арт. Он любит сидеть рядом, когда я читаю. Или теперь правильно говорить любил? Нет, пока из ветклиники никто не звонил, ничего ещё не потеряно. Скорее всего, врачи не позвонят до утра, затянув это неприятное и устрашающее ожидание.

Оттого, что я всё же позволяю мыслям о коте прокрасться в сознание, по щеке скатывается слезинка. Умышленно часто моргаю и пытаюсь глубоко дышать, чтобы не позволить себе совсем расклеиться, но слёзы остановить не получается. Радует, что в полутьме Князев не видит меня. Но когда нос предательски шмыгает, Лис отвлекается от чтения и переводит на меня взгляд.

— С ним всё будет в порядке, Ниса, — обещает он, но я уже уяснила, что он хорошо умеет лгать.

— Откуда ты знаешь? — Слова прерываются всхлипами, а дыхание дрожит.

— Не знаю, — признаётся он. — Просто я оптимист и привык надеяться на лучшее.

Он говорит то, что мне хочется слышать, и мне от этого лучше. Лис смотрит на меня, какое-то время, а потом решительно притягивает к себе и крепко обнимает, а я даже не думаю выворачиваться, понимая, что это именно то, что сейчас нужно. Как горькое лекарство с массой противопоказаний и побочных эффектов, думать о вреде которых я буду потом, когда всё закончится.

Сейчас я просто плачу, уткнувшись в его футболку, потому что остановиться не получается. Слёзы обжигают щёки и солят губы. Лис осторожно гладит меня по волосам, и эти прикосновения, как ни странно, не отталкивают, а успокаивают. Это жесты, известные с древности: когда человеку плохо, его просто нужно обнять. Как вышло, что в этот момент меня некому обнять, кроме человека, которого я ещё вчера считала своим врагом?

У меня ведь был друг. Но о том, чтобы позвонить Шестакову и попросить о помощи, я отчего-то даже не подумала. Да и не уверена, что он согласился бы помочь, особенно сейчас, когда отношения между нами стали такими сложными и противоречивыми. Я совсем запуталась, но, как ни странно, немного успокоилась. От Князева так опьяняюще пахнет летом, что если закрыть глаза, модно представить себя на горячем песке морского берега. Слёзы кончились, насквозь промочив ворот белой футболки. Неровный шрам, вьющийся из-под него, сейчас так близко, что я могу его коснуться. Но вместо этого, всхлипнув, спрашиваю:

— Почему ты помогаешь мне?

— Тебе так сильно нужен ответ? — произносит Лис, а его ладонь замирает на моей спине.

Пожалуй, нужен. Он помог бы определиться, почему я так охотно принимаю помощь от того, кого, руководствуясь гордостью и здравым смыслом, следовало бы оттолкнуть. Поэтому я киваю.

— Потому что теперь ты — одна из нас, как бы сильно ты этому ни противилась. Потому что мне корыстно нужна твоя ответная помощь с проектом по праву. Потому что я не сумел остаться безучастным, увидев, что тебе плохо. Выбирай любой.

Его тон бесцветный и невозмутимый. Но что-то подсказывает, что Князев снова солгал и ни один из ответов не отражает сути. А может он просто, как и я, сам не знает? Не желая об этом думать, поудобнее устраиваю голову на плече Лиса и прикрываю глаза, стараясь, чтобы образ лета и моря перекрыл образ Арта, свернувшегося клубком на холодном столе. Кажется, у меня почти получается, но я всё ещё не представляю, как пережить эту ночь.

Сейчас бы достать наушники и выбрать из плейлиста песню, но я не хочу разрушать спокойное очарование этого момента. Да и не уверена, что есть что-то подходящее состоянию тревожной и почти безнадёжной неопределённости.

— Помнишь, мы должны были выступать на городском конкурсе? — не в тему напоминает Князев, щекоча тёплым дыханием мой висок.

Как ни странно, я помню. На нас с ним был вокал, а на девочке, чьё имя я успела забыть — игра на фортепиано. Помимо песни, Елисей должен был завершить номер красивым соло на скрипке. Он играл восхитительно, я слышала. Ответственная за постановку учительница успела провести несколько репетиций до того дня, как обрушилась половина здания музыкалки и всё это стало ненужным. В воспоминаниях мне кажется несуразным и сам номер, и выбор песни для него, хотя сто́ит признать, что Лис был довольно милым. Возможно, учительнице было видней.

— Ночь пройдё-ё-ёт, наступит у-у-тро ясное… — сонно напевает он, убрав руку с моей спины, Лис снимает очки и осторожно, на ощупь, кладёт их на стекло журнального столика.

Прошло почти десять лет, и его голос изменился. Сейчас он другой. Но вот такой, красивый, приглушённый, бархатный, он нравится мне больше, чем раньше. Поймав себя на этой мысли, я замираю, а когда на мою спину возвращается тёплая ладонь, подпеваю, не открывая глаз:

— Со-о-олнце взойдё-ё-ёт.

Кажется, я пропустила несколько строк, но сейчас это не важно. Важно то, что он нашёл правильную песню. Почувствовал, хотя я не спрашивала. Кажется, он действительно меня знает. Констатировав это, сознание отключается, погружаясь в сон.