15. Любовь

11 октября, пятница

— Значит, хил — это жрец? — с сомнением переспрашивает Князев. — А ты тогда кто?

Его голос в наушниках звучит иначе. Мягче. Лис то и дело задет дурацкие вопросы, заставляя меня раз за разом удивляться сдержанности собственных ответов.

— Я паладин. Это — танк, тот кто держит урон, не давая мобам разбежаться и причинять его остальным игрокам. Поэтому от отсутствия второго хила именно я страдаю больше всего.

— А остальные?

— Остальные — ДД[16]. Они наносят урон, пока я привлекаю внимание врагов на себя.

Персонаж Князева — жрец с ником Фоксхил, создан только что, и для того, чтобы ходить в рейды, нужно прокачать его до высокого уровня. Для этого я прохожу с ним квесты своим паладином с ником Паланиса. Лис любопытствует:

— А если тебя убьют, Ниса-паланиса?

— Без танка рейд точно будет провален, — я пожимаю плечами и по привычке тянусь рукой туда, где обычно стоит тарелка с бутербродами, а теперь — лишь кружка со сладким чаем. — Собери лут с этого моба, он тебе для квеста нужен.

— Что такое лут?

— Это добыча, разные игровые предметы, — терпеливо объясняю я, отпивая из кружки несколько глотков. — Подожди, не иди туда, сначала я.

Постепенно игра затягивает нас обоих. Когда мы с Князевым не видим друг друга, а только слышим — гораздо проще. Не нужно думать о прошлой вражде, о том, что он — один из ботаников, и о том, кто и как отреагирует на наше общение. Сейчас — мы просто игроки, я и он. И говорить с ним вскоре становится на удивление комфортно и просто. Мы обсуждаем подготовку к экзаменам, учителей, выпускной. Час, отведённый на игру, пролетает слишком быстро. Даже жалко становится, но договор есть договор.

— Знаешь, мне понравилось, — признаётся Лис, а я молчу, и он добавляет с усмешкой: — Надеюсь, подготовка к проекту тоже покажется тебе интересной.

Кажется, это сарказм. Не могу удержаться от ответной язвительности и фыркаю:

— Жду не дождусь, когда смогу предаться обсуждению правил постановки приговоров судами! Увлекательнее этого может быть только ожидание загрузки файла в двадцать гигабайт при медленном интернете.

Лис мог бы обидеться на то, что я не проявляю к его проекту ответного энтузиазма, но по голосу слышу: он улыбается:

— До завтра, Ниса-киса.

И когда гаснет зелёная точка в Дискорде, обозначающая, что Князев больше не в сети, я почему-то тоже улыбаюсь. Это легко объяснить тем, что я просто рада возможности снова играть и перспективе вскоре возобновить рейды. И тем, что завтра Арта можно будет забрать из ветклиники. Можно найти множество поводов для счастья. Тем не менее в этот раз у него есть ещё одна важная составляющая. И я старательно отгоняю мысль, что мне просто может быть приятно и весело с человеком, который не так давно меня раздражал. Блин-малин. Это было бы глупо.

В одиночку играть не хочется, но я пишу ребятам из рейдовой группы, что нашла нового игрока, который присоединится к нашей команде, как только достигнет нужного уровня. Сейчас в сети больше никого, но в том, что они будут так же рады, как и я, у меня никаких сомнений.

Звонит мама, интересуется здоровьем Арта. Вчера я рассказала ей о том, что случилось, но без лишних подробностей. Когда всё страшное позади, история кажется почти смешной. И всё же, я больше всего на свете боюсь, что она повторится. Врачи сказали, что кота буквально вытащили с того света, а проводить эту спорную процедуру с переливанием крови другого вида, можно только единожды. Поэтому Арта теперь ждут диета, витамины и постоянные анализы. Но он жив, и это главное. Не благодаря мне. Благодаря упорству и собранности Князева, но разве это так важно?

«Романова, почему тренировку пропустила? Сегодня будешь?» — интересуется Андрей Владимирович в коротком сообщении.

О пропуске тренировок принято предупреждать, но в среду моя жизнь слишком сильно вышла за пределы привычных рамок. О том, что стоило написать сэмпаю, я вспомнила лишь на следующий день и решила, что объясню собственное отсутствие лично.

«У меня кот заболел, — печатаю я, понимая, что если не расскажу подробностей, тренер вряд ли сочтёт это уважительной причиной, добавляю: — Сильно. Я до вечера была в ветклинике. Ему уже лучше, и сегодня я буду».

На улице ещё светло, но когда шагаю на тренировку по знакомой дороге, солнце уже начинает клониться к горизонту. Столько раз я ходила этим маршрутом: по жаре, под ливнем, по снегу и слякоти, или по опавшим листьям, как сейчас. Но сегодня отчего-то волнуюсь. Из-за Тима.

Мы ведь были не разлей вода, а мой перевод к ашкам всё испортил. Это не было ни моим выбором, ни моей виной. Я всего лишь подстроилась под обстоятельства. Шестаков должен меня понять, но может оказаться слишком упёртым. Мне бы этого не хотелось, я ведь действительно по нему скучаю. Не хватает его шуток и дерзости, его нахальства и планов новых выходок.

То, что он снова пришёл на тренировку в нашу группу, поначалу кажется хорошим знаком — предвестником того, что пора уже расставить точки над ё.

Во время разминки я то и дело пытаюсь поймать взгляд друга, но Тим отворачивается. Раньше мы всё время обменивались улыбками и подмигиваниями, понятными без лишних слов. У нас была масса шуток, понятных только нам. Были слова, обычные для всех, но имеющие особое значение лишь для нас двоих. Теперь без всего этого мне кажется, что на тренировке недостаёт чего-то важного.

Мы встречаемся взглядами лишь оказавшись друг напротив друга на татами. В глазах Шестакова, сейчас не тёмно-синих, а почти чёрных, злость и обида.

— Ты из-за меня занимался в другой группе? — интересуюсь я, пока спарринг ещё не начался.

Понятия не имею, с какой стороны к нему подобраться? Какие аргументы привести в свою защиту? Как доказать, что от меня в этой ситуации вообще ничего не зависит?

— А кто ты такая, Ниса, чтобы из-за тебя я менял что-то в собственной жизни? — вскидывается он со злобой.

Тим и раньше был довольно агрессивен, но никогда ещё эта агрессия не была направлена против меня. Тем не менее мне не страшно. Во мне самой агрессии — хоть отбавляй. Она чёрная, мощная, наполняющая адреналином каждую клетку тела и ускоряющая сердечный ритм. Она мне даже нравится. И мне слишком хорошо известно то, что чувствует Тимур. Но мы оба умеем это контролировать, благодаря многолетним тренировкам.

— Значит, не из-за меня? — поддеваю я.

Хочу выковырять из него чувства и искренние эмоции. Чтобы рассказал уже, что именно его беспокоит. Лишь тогда я смогу докопаться до сути и понять, каких именно оправданий он от меня ждёт и как я могу всё исправить.

— Это ты должна бояться, Ниса. Не я.

Вижу, как его подбородок ходит из стороны в сторону, как неприязненно дрожит при взгляде на меня уголок губ, как сверкают глаза. Но отвечаю спокойно:

— Я не боюсь, Тим. Я просто хочу всё исправить.

— Нечего исправлять, Ниса… — начинает он, но останавливается, прерванный сигналом к началу спарринга.

Кажется, будто Шестаков сейчас продолжит начатую фразу, но вместо слов он выбрасывает вперёд кулак. Едва успеваю отшатнуться назад, чтобы избежать столкновения с ним. Следующий удар блокирую. Каждое движение Тимура насквозь пропитано злостью.

— Тим, это не мой выбор, я просто вынуждена смириться! — в очередной раз повторяю я и отвечаю на атаку, но у меня нет цели причинять ему боль. — Я никогда не была и не буду против тебя! Вспомни, через сколько всего мы прошли!

Это мой главный козырь. Мы ведь знакомы с шести лет. С тех самых пор, как после обрушения крыла музыкальной школы, родители не нашли для меня другого кружка по вокалу. Секцию карате я выбрала сама, а отговаривать никто не решился. Но были и боль, и слёзы, и драки, и проигрыши в соревнованиях, и победы. И в этих воспоминаниях Тим всегда рядом со мной, а я всегда рядом с ним.

— Ты решила смириться — вот твой выбор! — шипит он в ответ и резко бьёт ногой, но я торопливо блокирую удар. — Да если бы меня вдруг перевели к ашкам, я школу бы ко всем чертям спалил, но вернулся!

— Я пыталась, Тим! — В моём голосе мольба. — Ты же знаешь, что я пыталась! Но чем радикальней мои действия, там ближе перспектива остаться жить с отцом и Полуяновыми!

Вместо того чтобы вывести на эмоции Шестакова, срываюсь сама. Непрошеные и яркие чувства накатывают волна за волной. Не слежу за дыханием, и оно сбивается. Отхожу с короткими лёгкими ударами, предназначенными для защиты, а не для победы. Тим остаётся почти безучастен:

— Это просто вопрос приоритетов, Ниса.

Картинки нашего общего прошлого не дают ярости взять верх. Я хочу напомнить о нём и Тиму, но в этот момент друг сам бьёт ногой с такой силой, что я отлетаю назад и падаю на спину.

Говорить во время спарринга было плохой идеей. Лучше бы вовремя блокировала удар. Несколько секунд я бессмысленно моргаю и смотрю в побеленный потолок школьного спортзала. По нему мелькают разноцветные пятна, похожие на солнечных зайчиков. Скорее всего, это только у меня в глазах. Татами смягчил падение, но воздух, который я успела вдохнуть, застрял в лёгких и вырывается с дрожащим хрипом.

Сэмпай отдаёт команду остановить бой и оказывается в шаге от меня:

— В чём дело? — хмурится он, оглядывая нас с Шестаковым, и подаёт руку, хотя, вообще-то, сделать это должен был Тим.

— Я не хотел, — разводит руками мой друг-соперник, но я ощущаю в мимике и движениях фальшь. Его раскаяние выглядело бы по-другому: — Мне жаль.

Он хотел. И если ему чего-то и жаль, так лишь того, что я ударилась недостаточно сильно. Столкновение с татами вышло не столько болезненным, сколько неожиданным и унизительным.

— Романова? — спрашивает тренер у меня.

— Всё в порядке, сэмпай. Я просто… отвлеклась.

Уверена, Андрей Владимирович тоже понял, потому что вместо того, чтобы дать сигнал продолжить бой, он отрывисто командует:

— Разошлись по углам оба. Отрабатывайте удары.

Только он может разогнать нас, словно нашкодивших котят. И ни я, ни Шестаков не станем протестовать. Это вопрос субординации — если люди, которых уважаешь безоговорочно, и Андрей Владимирович из таких.

До конца тренировки осталось совсем немного, и я трачу это время на то, чтобы молотить кулаками и ногами по боксёрской груше. Тим занят тем же, но в противоположном конце зала. Тем не менее ожесточение, с которым он бьёт по набитому песком кожаному мешку, не оставляет сомнений в том, кого именно он представляет на месте снаряда. От осознания этого мой план вернуть нашу дружбу рушится, словно карточный домик, и настроение портится. Возможно, сто́ит попробовать поговорить с Шестаковым один на один, хоть это и рискованно.

Но когда тренировка заканчивается, и я отправляюсь в раздевалку, за спиной голосом тренера раздаётся:

— Тимур, останься. Поможешь сложить макивары.

О том, чтобы ослушаться прямой команды тренера, речи нет. И я, и Тим, прекрасно понимаем причину этого нехитрого манёвра. Андрей Владимирович даёт мне возможность спокойно уйти домой без происшествий, а Тимуру промоет мозги.

Ведь не только мы знаем друг друга с детства, но и сэмпай знает нас обоих, причём как облупленных. Мы росли на его глазах, и, если кто-то и может переубедить упрямого Шестакова, так это Андрей Владимирович. Столько лет проработав с детьми, он интуитивно знает, на что надавить, чтобы вразумить зарвавшихся подростков, вызвать чувство вины или сожаления, наставить на правильный путь.

Поэтому, переодевшись, я решаю не использовать любезно предоставленный мне шанс сбежать. Побег вообще не мой метод. Правильней справляться с проблемами сразу. Чем дольше откладываешь, тем больше их становятся. Слипаясь друг с другом, они накапливаются как снежный ком.

Останавливаюсь на школьном крыльце, удивляясь тому, как воздух успел так быстро стать холодным. Сейчас он обжигает разгорячённую после тренировок кожу и вызывает мурашки. Ветер гоняет по школьному двору листья, то сметая их в горы, то разбрасывая вновь. Ребята с тренировки проходят мимо, и я на автомате адресую каждому из них прощальные кивки, а потом неторопливо ухожу с крыльца за угол, чтобы сэмпай, увидев меня, не отправил домой.

Кладу в рот розовый кубик жвачки. Сладкий, фруктовый вкус растекается по нёбу, тает на языке. Останавливаюсь у труб теплотрассы: днём оживлённых, а сейчас пустых. Тереблю прядь собранных в хвост волос. Хочется достать наушники, но я этого не делаю. Жду. Тима нет почти полчаса. За это время жвачка становится жёсткой и совсем темнеет.

— Чего тебе, Романова? — Шестаков умеет ходить почти незаметно, когда хочет, и от раздавшегося за спиной голоса я вздрагиваю. — Если ждёшь извинений — их не будет.

Быстро взяв себя в руки, оборачиваюсь:

— Не жду.

Сейчас агрессии в Тиме почти нет, лишь раздражение и усталость. Насчёт умения Андрея Владимировича промывать мозги я оказалась права. Шестакова даже жаль немного становится, ровно до его вопроса:

— Тогда зачем ты здесь? — фыркает он и неприязненно щурится. — Я сказал тебе всё, что хотел.

Проглатываю обиду, а сладость жвачки не может перебить горечь от услышанного.

— Тим, я не хочу быть твоим врагом. — Я поднимаю на него взгляд. — Ни твоим, ни остальных.

Вокруг так тихо, словно все звуки улицы исчезли. Лишь вдалеке шумят моторы редких машин, да ветер шуршит сухими листьями. Дерзко задрав подбородок, Тимур усмехается:

— Вот, значит, что тебя волнует, Романова? Знал, что ты оценишь тычки от пешек. Это был отличный ход, — хвалит Шестаков сам себя.

Сжимаю кулаки, начиная злиться. Казалось, что после моего перевода ситуация вышла из шахматных рамок, но для него всё по-прежнему крутится вокруг ходов и пешек.

— Ход, значит, — эхом повторяю я, и, хотя уже головой поняла, что на дружбе с Тимом можно прямо сейчас ставить жирный крест, что-то заставляет предпринять последнюю попытку: — Помнишь, как тебя сняли с соревнований за то, что ты подрался с мальчишкой, который меня обозвал? А как отказывался идти к врачу с вывихом, и только я смогла тебя убедить? Как мы с тобой делили одну булочку на двоих, когда ты потерял деньги?

Я говорю тихо, почти шёпотом. Это секреты. Чужие о них не знают. Всё это случилось давно, в самом начале пути, но таких историй у нас двоих за десять лет скопилось больше сотни. В каждой из них мы поддерживали друг друга, даже когда оказывались вдвоём против целого мира. Так неужели теперь, друг против друга, не справимся?

Поймав руку, которой я жестикулирую, Тим притягивает меня к себе и жёстко обрывает:

— Я-то как раз помню, Ниса, — шипит он мне в лицо. — А вот ты, кажется, всё забыла.

Кожу на сжатом запястье жжёт, но я не издаю ни звука. От озлобленного взгляда, от тона, которым Шестаков произносит свои обвинения, гораздо больней. Расковыряв, наконец, его эмоции, я внезапно поняла: не стоило. Ведь там, под слоем ненависти и обиды, кажется, и не было ничего, лишь зияющая чернота, как беззвёздное небо пасмурной ночью.

— Я любил тебя, — выплёвывает Тим и это не признание, а манипуляция и продолжение обвинительной тирады. — Считал, что тебе просто нужно время, чтобы понять, что я тебе нужен. А ты перечеркнула всё то, о чём только что напомнила мне и выбрала его.

Раздражённо пытаюсь выдернуть руку, но он не выпускает. Держит крепко, словно стальные тиски. Запах мяты и сигарет, отрезвляет. Шестаков обладает поразительным умением слушать, но не слышать. А я в сотый раз произношу по слогам, уже и не надеясь на то, что он поймёт:

— Никого. Я. Не. Выбирала.

— Рассказывай. — Тим едко усмехается. — Нужно быть слепой, чтобы не заметить, как Князев на тебя смотрит!

Князев? Так это в нём всё дело? Я рассеянно бормочу:

— А как он смотрит?

Но Шестаков не собирается отвечать. Он смотрит с мрачной тоской, медленно отстраняется и разжимает кулак. А потом разворачивается и уходит в темноту, оставив меня в недоумении потирать саднящее запястье.

Блин-малин. Ещё один дурак, выдумавший любовь. И раз в неё верят столько людей, даже Тим, может, она и правда существует? Но если она вот такая ранящая, тёмная, и горькая, приносящая лишь разочарование и боль, то зачем она нужна вообще?