16. Вопросы

12 октября, суббота

Когда приезжает отец, я уже не сплю. Со вчерашнего вечера у меня было время смириться с его визитом. Мама рассказала, что нужно забрать Арта из ветклиники, и папа любезно предложил помощь.

— Как учёба? — как ни в чём не бывало интересуется он, попивая кофе на нашей кухне, почти как в старые добрые времена, когда жил здесь, а не с Полуяновыми.

Бросаю поверх своей кружки с какао недовольный взгляд:

— Лучше всех.

— А если серьёзно?

— Если серьёзно, это всё так же тебя не касается, пап, — я улыбаюсь так широко, что болит челюсть. — А за котом я вполне могла бы съездить и на такси.

— Не сомневаюсь. — Кажется, он предпочёл проигнорировать первую фразу и ответить на вторую, и я не могу его за это винить.

Настроение у папы хорошее, несмотря на все мои старания. Одно за другим, он отправляет в рот песочное печенье из вазочки. Мама зачем-то всегда его покупает и говорит, что для себя, но я-то знаю, кто всегда его любил. Тот, кто теперь называет её Ольгой.

— С экзаменами уже определилась? — предпринимает собеседник новую тщетную попытку завязать разговор.

— Конечно, определилась, — отвечаю я с готовностью и вылавливаю из кружки подтаявший маршмэллоу. — Все завалю.

Папа усмехается так, словно сказанное шутка, хотя наверняка понимает, что я всерьёз. Так мы с ним препираемся минут сорок, а потом я хватаю подготовленную с вечера кошачью переноску и спускаюсь на улицу.

Сегодня пасмурно. Пахнет сырыми листьями, землёй и дождём. Наблюдая за тем, как мой спутник ведёт машину, понимаю, что давно не видела его таким похожим на себя прежнего. Вместо делового костюма — джинсы и джемпер, на лице улыбка, а на щеках короткая тёмная щетина. Ну просто образцовый отец, примчавшийся на помощь беспомощной дочери. Подавив в себе приступ раздражения, отворачиваюсь к окну.

«Привет, Ниса-киса, — мигает на телефонном экране входящее сообщение. — В час я буду ещё занят, но в два можем начать подготовку к проекту, если свободна».

Раздражение становится сильнее. Я ведь и без напоминаний не забыла о своём обещании. Князев пишет мне, так, словно ничего не случилось. Но для него ведь и правда ничего не изменилось со вчерашнего дня. Это я после вчерашнего разговора с Тимом начинаю относиться к Лису с опаской. Печатаю, что к двум буду свободна, и снова устремляю взгляд за тонированное стекло. Лениво считаю выстроившиеся вдоль дороги деревья и прохожих, что укутались в разноцветные куртки. Зеваю, забывая прикрывать рот рукой.

Спонсор моего недосыпа — мысли о Тиме с его любовью. А когда с огромным трудом удалось выкинуть их из головы, это место заняли размышления о Князеве и том, как он на меня смотрит. Я не заметила, чтобы Лис смотрел как-то по-особенному. Его взгляд умеет быть угрожающим, спокойным, уверенным, тревожным или смешливым. Но Тим, определённо намекал не на это.

— Справлюсь сама, — ворчу я, когда машина останавливается у крыльца ветклиники, но отец делает вид, что внезапно оглох, и выходит вместе со мной.

Точно так же он реагирует и на мои попытки оплатить лечение Арта.

— Иди уже, там тебя это белое чудовище заждалось, — усмехается он, прикладывая карту к платёжному терминалу.

Я бы поспорила с ним и насчёт денег, и насчёт непрошеной помощи, и насчёт «чудовища». Хочу узнать, какую сумму теперь ему должна, но меня отвлекает ветврач. Та самая, что забирала Арта, когда я привезла его сюда еле живым.

— Давайте переноску. Кот у вас агрессивный, я к нему подходить боюсь.

Сегодня доктор улыбается, и сказанное ею похоже на шутку. Арт же спокойный, он за всю свою жизнь мухи не обидел (тот съеденный майский жук мухой не считается). А теперь он ещё и лишился возможности воровать буженину из-за диеты, бедняга.

Но, когда через несколько минут мне возвращают переноску, чтобы я, наконец, лично удостоверилась в том, что Арт жив и относительно здоров, кот шипит, не сразу меня узнав. Это почти не омрачает моего безграничного счастья. За несколько дней столько раз мерещилось, что врачи врут и на самом деле Арт не выжил — я ведь своими глазами видела, как он дышать переставал. Но вот он, живёхонький, пытается взломать замок переноски, высунув через прутья пушистую белую лапу. Сама я вместо того, чтобы ругаться, говорю с ним умилительно глупым тоном и по-дурацки сюсюкаю.

— Больше так не делай! — заявляю я, оказавшись в машине и научившись снова говорить как нормальный человек.

— Ты мне, или коту? — интересуется папа.

Он заводит мотор и тот урчит, почти так же громко, как Арт, которого я вытрясла из переноски и теперь тискаю в руках, несмотря на то, что от него резко пахнет лекарствами и почему-то мокрой шерстью.

— Обоим, — я обращаюсь к отцу, потому что Арт по понятным причинам, не ответит. — Этот три дня назад чуть не сдох, а ты помогаешь тогда, когда я не просила. Сколько я тебе должна за лечение? Хочу вернуть.

— Нисколько. И прекрати, пожалуйста, свои демарши, Ниса. Одно дело, когда ты перечишь мне дома, а другое — на людях. Этот город слишком маленький для того, чтобы я мог позволить собственной дочери подрывать мой авторитет.

Что же они все такие авторитетные⁈ Я закатываю глаза, но тут же отвлекаюсь на кота — он подставляет шею, чтобы удобнее было там его чесать. И ответ получается не таким резким, как планировалось:

— А кто тебе виноват? Занимайся своей новой семьёй, а меня не трожь. Мы ведь не общались столько времени, и всё нормально было.

— Не общаться — было твоей инициативой, Ниса. — Я просто дал тебе время смириться и остыть. Но вместо этого ты умудрилась за эти годы стать совсем неуправляемой.

Звучит как комплимент и признание моих заслуг, поэтому я с самым довольным видом киваю:

— Стараюсь, пап.

Он снова заводит разговор об экзаменах и будущем, но я почти не слушаю. Меня волнует сейчас лишь мой кот-который-выжил. В его отсутствие мне казалось, что из моей жизни исчезло нечто важное, и вот теперь это важное снова вернулось.

— Стоять, — папа ловит меня за локоть, и я не сразу замечаю, как резко изменился его тон. — Это ещё что?

Оказывается, пока я засовывала Арта обратно в переноску, из-под приподнявшегося рукава чёрного худи показался огромный синяк на запястье. Вчера вечером, после встречи с Тимом, он был синим, а сейчас успел налиться красивым тёмно-фиолетовым оттенком.

— Ничего такого, что должно было бы тебя интересовать, пап. — Я одёргиваю рукав и щёлкаю замком переноски.

— Это всё твои тренировки, — хмурится он, сжав пальцами руль. — Я поговорю с Андреем…

— Не надо ни с кем говорить, — заявляю я с нажимом и встречаюсь с собеседником решительным взглядом.

Не хватало ещё, чтобы сэмпай узнал о моём разговоре с Шестаковым после того, как так настойчиво пытался меня от него уберечь. И поскольку объяснить это отцу я при всём желании не смогу, взглядом пытаюсь передать настоятельную просьбу не лезть в мои дела. Хотя бы сейчас.

— Ты ведь знаешь, что я могу любому устроить такие проблемы, что он об этом пожалеет, — отец склоняет голову к плечу, очевидно, пытаясь понять причины моей принципиальности.

— Знаю. Но я тоже это могу. Любому, — я мрачно усмехаюсь и добавляю: — И тебе, в том числе. Позволь мне справиться само́й.

Из переноски издаётся подтверждающее протяжное «мя-я-я-я-я-у». Так Арт даёт понять две вещи. Первое — его хозяйка действительно может стать источником проблем. Второе — длительные путешествия за пределы нашей квартиры — не самое любимое из его занятий. Может, папа предпочитает довериться мнению кота, а может, его убеждает решительность в моём взгляде, но он неожиданно сдаётся:

— Хорошо, Ниса. Но когда моя помощь тебе действительно понадобится, ты наплюёшь на обиды, и сама меня о ней попросишь, договорились?

Что же, это честная сделка. И я киваю, в глубине души уверенная, что никогда-никогда-никогда ничегошеньки у него не попрошу.

На этом мы прощаемся. Поднявшись по лестнице, я открываю дверь квартиры и выпускаю Арта из переноски. Он всё ещё слаб. Эти три дня для нас обоих выдались не из простых. Теперь ему нужно будет долго восстанавливаться, пить таблетки и соблюдать диету. Я вознамерилась чётко за этим следить, поэтому избежать этой участи у него не выйдет. С полным пониманием открывающихся перед ним перспектив, кот на нетвёрдых лапах добирается до кровати и засыпает. Небось, надеется забыть о посещении ветклиники, как о страшном сне.

Но в отличие от него, у меня на сегодня ещё остались планы. Перекусив, я накидываю капюшон худи и выхожу на улицу. Благо, бежать недалеко. Меньше Like You Evanescence, звучащей в наушниках. Дом Князева отделён от моего такой же панельной девятиэтажкой. Район спальный и одинаковые дома высятся ровным рядом. Подростков в них полно. Все мы знаем друг друга в лицо, с кем-то пересекаемся в школе, с кем-то на тренировках, но не стремимся общаться ближе. Настоящая дружба — редкость, а на мелочи размениваться не хочется.

Подъезд у Князева такой же, как мой, только этаж не второй, а четвёртый. Всё вокруг кажется знакомым, даже запах привычно-подъездный. Неповторимый букет из хлорки, табака, котов и сырости. И всё же, перед тем как нажать на дверной звонок, моя рука ненадолго замирает над белой пластиковой кнопкой.

«Как он на меня смотрит?» — вертится в голове, словно кто-то поставил там чёрное табло, и эта надпись теперь мигает на нём розовым неоном.

Выведенный вчера вечером на эмоции Шестаков говорил искренне. Он сумел заметить в Лисе что-то такое, чего не заметила я. Что-то важное. И я буду не я, если в этом не разберусь. Поэтому палец решительно жмёт на кнопку звонка. Но когда дверь открывается, теряюсь, встретившись взглядом с матерью Лиса.

— Здравствуйте. — Глядя на неё, пытаюсь вспомнить, присутствовала ли она в директорском кабинете в тот день, когда родители ашек устроили там митинг в мою честь.

— Здравствуйте, — эхом отзывается она, вытирая мокрые руки о фартук с рюшами.

До этого момента мне казалось, что фартуки носят только героини кино и книг про прошлый век. Нет, в тот день её точно не было, я бы запомнила. Она не рыжая, как её дети, а брюнетка. Достаточно стройная и красивая для своих лет.

— Это ко мне, мам, — выглядывает в коридор Лис. Он на ходу натягивает белую футболку, и волосы влажные, словно он только после душа. — Это Аниса Романова, мы вместе готовим проект по праву.

О-о-о, судя по лениво приподнявшейся брови, мать Князева обо мне знает. Держу пари, у ашек есть родительская группа, где Полуянова-старшая ведёт строгий учёт всех моих прегрешений. Но вместо того, чтобы стыдливо втянуть голову в плечи, я гордо задираю подбородок. А собеседница, вместо того чтобы, зная о моей славе, не пустить меня на порог квартиры, отходит назад и произносит:

— Проходи, Аниса.

Очевидно, Князев не врал о том, что с девушками его видят редко и теперь родители готовы радоваться даже такому спорному варианту, как я.

Кивнув, я вхожу. На пороге стягиваю кроссовки и шагаю за Князевым в его комнату, чувствуя, как хозяйка квартиры провожает нас обоих задумчивым взглядом. Вот как она на меня смотрит, я знаю. Даже, наверное, мысли угадать могу. Но как смотрит на меня её сын?

Тем временем Лис не смотрит на меня вообще никак. Закрыв за нами дверь своей комнаты, он тут же пускается в разговоры о проекте. Рассказывает, что уже составил план и погружается в описание пунктов. Он так увлечён, что на мне его взгляд не останавливается ни разу. Тим всё выдумал. Люди вообще склонны видеть то, чего хотят или боятся.

Успокоившись, я расслабляюсь и устраиваюсь в мягком кресле у окна. Рассматриваю комнату. Здесь есть компьютер, книжный стеллаж, турник, кровать и шкаф с одеждой. Чистота меня не удивляет. Во-первых, Лис меня ждал и имел достаточно времени для того, чтобы рассовать грязные носки по шкафам, если в этом имелась необходимость. Во-вторых, я уже успела узнать, что он по природе своей педант, и вероятность того, что грязные носки здесь вообще имелись, крайне мала. Я удерживаюсь от желания невзначай заглянуть в шкаф, чтобы проверить свою теорию.

— Ниса, ты меня слушаешь вообще? — хозяин комнаты, наконец, замечает, что из его объяснений я уловила разве что первую пару фраз.

— Вообще да, — перевожу взгляд со шкафа на Лиса. — Но на последнем предложении отвлеклась.

Он скрещивает руки на груди и с сомнением щурится:

— А о чём было предпоследнее?

— О принципах правосудия? — пытаюсь я угадать, но по лицу собеседника вижу: не вышло. Не сдаюсь, предпринимая ещё одну попытку: — О структуре приговора?

Князев хмурится. Он ведь изначально должен был понимать, что я — худший вариант для совместной подготовки. Но, кажется, Лис только сейчас осознал величину героизма собственной жертвы. Тем не менее он честно исполняет свою часть договора. А я пообещала ребятам из рейдовой группы нового хила. Поэтому изображаю максимальное раскаяние:

— Расскажи ещё раз. Я буду слушать. Честно.

И даже если он не верит, выбора всё равно нет. На второй раз я стараюсь быть внимательней и прихожу к пониманию, что пользы от моего участия мало, а задача сведена к тому, чтобы просто выучить то, что нужно, и не опозориться на защите. Что же, это не так уж страшно, как могло бы быть. Это радует.

— Чего ты улыбаешься? — замечает перемену моего настроения Лис, а я, вместо того чтобы поделиться собственными рассуждениями, разглядываю его.

Что же такого заметил Шестаков? Я ведь сама удивлялась тому, что Князев не проявил ко мне должного градуса враждебности, но Тим-то об этом не знал. Он почувствовал что-то другое. Что-то, что задело его и заставило без раздумий записать меня в список своих врагов. И что же?

— Как ты на меня смотришь? — спрашиваю я совершенно не в тему.

Вопрос, что полночи не давал уснуть, вырывается сам собой и вслух звучит ещё глупее, чем внутри моей головы, но вылетевшие слова уже не вернуть, и я смотрю на Князева в ожидании ответа.

Лис сначала удивлённо приподнимает брови, потом хмурится. Сказанное явно заставило его задуматься, но он же ботаник — для него не существует вопросов без ответов.

— Как на ненормальную? — предполагает он.

— Почему?

— Потому что это так и есть? — В его взгляде смешинки, но лицо остаётся серьёзным.

— Разве?

— Определённо. — Князев первым нарушает последовательность диалога, состоящего из одних вопросов, и смеётся, причём так заразительно, что я почему-то смеюсь тоже.

Час, отведённый на подготовку, заканчивается слишком быстро. Мы даже задерживаемся немного, но сегодня всё равно выходной. Потом Князев интересуется здоровьем Арта, и разговор затягивается ещё на час, а домой я начинаю собираться лишь тогда, когда начинает темнеть.

— Может, чаю? — спрашивает мама Лиса, выглядывая из совмещённой с гостиной кухни, но я отказываюсь, понимая, что быть предметом её изучения сейчас не хочу.

Достаточно того, что его младшая сестра уже высунула из своей комнаты свой любопытный нос в надежде рассмотреть гостью.

Сам Князев провожает меня в прихожей. Излишнее внимание ему тоже не нравится. Предчувствует, наверное, что придётся теперь отвечать на уйму вопросов, но, выбрав меня, он добровольно ступил на этот путь, полный страданий.

Зашнуровав кроссовки, поднимаюсь и, попрощавшись, выхожу, но Лис шагает в подъезд следом за мной. Вот, прямо как был — в футболке, джинсах и босиком. Он явно этого выхода не планировал. Поймав меня за запястье и одёрнув рукав, Лис тихо спрашивает:

— Кто?

Он держит мою руку выше синяка, осторожно, не причиняя боли. Видимо, когда я кроссовки зашнуровывала, успел разглядеть. Сейчас, когда Елисей близко, в лёгкие снова просачивается аромат лета и свежескошенной травы.

— На тренировках всякое бывает, — невозмутимо вру я и пожимаю плечами.

Папа ведь легко в это поверил, и я не собираюсь ради Князева выдумывать что-то новое. Но обмануть ботаника оказывается сложнее, чем председателя городского суда:

— В карате нет захватов, а по форме твоего синяка слишком легко догадаться, о причинах его появления. — Лис мрачнеет. Губы сжимаются в тонкую линию. Брови пытаются встретиться на переносице.

— В любом случае, тебя это не касается, — я кривлю губы в усмешке.

— Скажи хотя бы: наши или твои?

Если я отвечу, он поймёт и вынужден будет что-то с этой информацией делать. Сказочные королевичи привыкли спасать мир из-за своего геройского амплуа. Мне бы этого не хотелось. Только Лиса в моих отношениях с Тимом не хватало. Поэтому легкомысленно выдыхаю:

— Не скажу.

Он разжимает пальцы, но почти минуту мы молча стоим, сверля друг друга напряжёнными взглядами. И в этот момент внезапно приходит понимание того, как он на меня смотрит. Точно так же, как Тим.

Блин-малин. Едва не зарычав от досады, я отворачиваюсь и без прощаний, бегу вниз по лестнице.