17. Нейтралитет

17 октября, четверг

С Тимом мы больше не разговариваем. Андрей Владимирович якобы планово поменял партнёров на спаррингах, объяснив, что так подготовка к соревнованиям будет качественней. После тренировок я больше не пренебрегаю возможностью сбежать, пока по просьбе сэмпая собирают макивары то Шестаков и Киреев, то Шестаков и Санин, то Котов и Шестаков. И несмотря на то что многие догадываются о причинах этих нововведений, никто не скажет тренеру ни слова против.

Можно было бы даже сказать, что жизнь налаживается — Арт приходит в себя и набирает потерянный от стресса вес; Лис неотступно исполняет нашу договорённость; родители снова перевели общение со мной в обмен редкими сообщениями о том, всё ли в порядке, а вэшки, наконец вспомнили, что помимо меня, есть ещё целых пятнадцать ашек, которым можно устраивать козни.

Это затишье раздражает до зубовного скрежета. Прежняя Ниса давно влипла бы в какую-нибудь переделку, но я не забыла об угрозах отца и веду себя тише компьютерной мыши.

— Что такое аддоны? — интересуется Лис, отвлекая от тоскливых размышлений о временах былой свободы.

На большой перемене, выпавшей между алгеброй и геометрией, класс галдит так, что даже собственные мысли слышно плохо. Ашки, конечно, ботаники, но ничто человеческое им, как оказалось, не чуждо: Власова и Ватутина подпевают песне в наушниках, Шумилов заглушает их голоса матерной частушкой, а между последними партами порхает чартерными рейсами в обе стороны чья-то тетрадь.

— Дополнения к интерфейсу, — машинально отвечаю я, а только потом думаю над смыслом заданного вопроса. — А тебе зачем? На твоём уровне игры они ещё не нужны.

— Макс сказал, что нужны. — Лис поднимает глаза от экрана телефона. — Говорит, лучше привыкать уже сейчас. А он ДД — ему виднее.

Позавчера я познакомила Князева с ребятами из рейдовой десятки. Как ни странно, он умудрился влиться так, словно только его там и ждали. Теперь выяснилось, что Лис ещё и общается с ними в Дискорде отдельно от меня. Хорошо это или плохо? Наверное, всё же хорошо. Это ведь означает, что он искренне заинтересован в исполнении обещания.

Ещё бы мне так же непритворно интересоваться его проектом. Но в отличие от Варкрафта, право — нуднейшая из школьных дисциплин и быстрее одуванчики вырастут зимой, чем я проявлю энтузиазм в его изучении.

— А какой аддон он тебе советовал? — любопытствую я, но ответить Князев не успевает.

Рядом материализуется возмущённо упирающий руки в бока Крапивин, за спиной которого маячит Полуянова.

— Лис, есть разговор. — Кирилл скрещивает руки на груди, пока я лениво пытаюсь угадать причину его негодования.

Князев убирает телефон в сторону, показывая, что готов слушать:

— Говори.

Красноречивый взгляд Крапивина на меня свидетельствует, что тот сомневается в необходимости моего присутствия при разговоре. Но поскольку я остаюсь на месте, не собираясь никуда уходить, а Лис делает вид, что этого взгляда не заметил, Кирилл всё же нехотя произносит:

— С вэшками нужно что-то решать. Шумилову в понедельник куртку изрезали. На Хмыловского в столовой вылила чай их увешанная пирсингом ладья, а Сашу Цветаеву вчера заперли в раздевалке.

Стараюсь скрыть любопытство. Впервые присутствую при подобном обсуждении с этой стороны баррикад. Раньше я точно так же выслушивала о мелких пакостях своих новых одноклассников в адрес старых.

— И их Тимофеев сегодня утром поставил нашему Боре подножку, — добавляет Ксенька, уперев руки в бока.

То, что они описывают — обыденность. Ашки и сами никогда не пренебрегут тычками, пинками и оскорблениями в адрес противников, если представится такая возможность. Просто вэшки более изобретательны, только и всего. Но то, что их ходы стали чаще нарушает баланс и заставляет пострадавших искать справедливости.

— Ну так решайте, — пожимает плечами Князев.

По правилам короли не участвуют в мелких склоках — не по статусу. Тем не менее все ходы фигур нужного цвета делают либо с их согласия, либо по прямому приказу. В отличие от пацифиста-Лиса, Тим инициативен. Всегда, но отчего-то не сейчас. Скорее всего, всеми описанными Крапивиным шалостями руководят Сергей Канин или Кося. Интересно, почему?

Чем больше мы с Шестаковым не общаемся, тем больше я думаю о нём. Пытаюсь предугадать его следующие ходы. Размышляю, могу ли и должна ли что-то исправить. Он стал для меня незакрытым гештальтом, непройденым квестом и незавершённым рейдом.

— Нужно что-то серьёзней тычков и обливаний чаем, — мрачно выдаёт Кирилл. — Глобальное. Такое, чтобы навсегда отбить охоту нас трогать. И Романова должна нам в этом помочь.

Вот как. Прежняя Ниса возликовала бы от возможности устроить масштабную заварушку. И вэшкам которые так легко открестились от меня, отомстить бы не помешало. Но я лишь хмурюсь и качаю головой:

— Я не стану в этом участвовать.

— Это ещё почему? — тут же взвивается Полуянова, очевидно, ожидавшая от меня именно этой реплики.

Постепенно к первой парте, ведо́мые любопытством, стягиваются остальные одноклассники. Гомон стихает настолько, что слышна громкая музыка из Юлькиных наушников, и разбирайся я в кей-попе, смогла бы даже угадать песню.

— Потому что мне не хочется, — лениво просвещаю я Ксеньку и остальных о причинах собственного нейтралитета. — Я делаю то, что хочу, а того, чего не хочу — не делаю. Это очень удобно, советую попробовать.

— Потому что ты всё ещё относишь себя к ним, Романова, — с ухмылкой выдаёт собственную версию Кирилл. — И боишься навредить своим дружкам.

Фыркаю, умудряясь смотреть на собеседников сверху вниз, несмотря на то, что я сижу, а они — стоят.

— У меня нет никакого желания участвовать в проверках моей преданности ашкам, Крапивин.

— Ксюха права — ты всё ещё одна из них, — шагает к моей парте Шумилов.

Было бы странно, если бы Полуянова считала иначе. Они снова окружили меня, как в день моего появления в классе. Но на этот раз, прежде чем я успеваю придумать что-нибудь язвительное в ответ, Князев холодно произносит:

— Ксюш, с вэшками можете делать что хотите, но внутриклассовых разборок я не допущу.

Мне даже хочется показать Полуяновой язык, но я сдерживаюсь. Король ашек за моей спиной явно против открытого нападения, и пока он на моей стороне, бояться нечего. Главное — чтобы Лис продолжал думать, что я тоже на его стороне. Этот баланс почти так же хрупок, как баланс между ашками и вэшками.

— Почему ты её защищаешь? — от недовольства Полуянова топает ногой в изящном ботильоне. — Вспомни, сколько она…

Но Лис обрывает её тираду:

— Хватит, Ксюш. Я делаю то, что должен.

На этом обсуждение приходится свернуть из-за вошедшей в класс математички и прозвеневшего одновременно с её появлением звонка. Толпа обвинителей вынужденно расходится по своим местам, а я бросаю на Князева осторожный взгляд. Так смотрят на того, от кого неясно, чего ожидать.

Но сосед по парте невозмутимо надевает очки, убирает в рюкзак телефон, открывает учебник на нужных страницах. Поразительно, насколько мы с ним разные: как противоположные полюсы глобуса, как яркая радуга и чёрное ночное небо, как тишина и буря. Всё потому, что я делаю то, что хочу, а Лис — то, что должен. Но почему он должен и кому — так и остаётся загадкой.

Рассуждения об этом и на уроке не дают мне покоя. Я почти не слушаю Рупор, талдычащую что-то о методах решения систем нелинейных уравнений. Пытаюсь собрать блуждающие в голове мысли, но не выходит — их слишком много: о Полуяновой, плетущей за моей спиной какие-то интриги; о Тиме, нарушающем баланс межклассовых конфликтов; о Лисе и том, как он на меня смотрит.

Ответ Князева Ксеньке поставил точку в их разговоре, и следующие уроки проходят спокойно — желающих обвинять меня в приверженности к вэшкам больше нет. Но по пути из школы домой Лис сам нагоняет меня. Он выше, и шаги у него шире, поэтому ему даже стараться особенно не приходится.

— Подожди Романова, нам всё равно по пути.

— Нам и десять лет до этого было по пути, — ворчу я и отворачиваюсь. — Что-то изменилось?

Вынужденно сидеть с ним за одной партой — ладно. Принимать помощь, когда она мне необходима — хорошо. Общаться во время игры в Дискорде втайне от остальных — прекрасно. Но вот так бок о бок идти домой, на виду у всего города, словно мы друзья — это слишком.

— Изменилось, — спокойно кивает Князев. — Есть разговор.

Моё раздражение по поводу совместного пути домой его не только не трогает, а даже, кажется, радует. Ошибкой было думать, что сегодня он защитил меня просто так. Лису в очередной раз что-то нужно. И он решает не ходить вокруг да около:

— У меня нет желания устраивать проверки твоей преданности, Ниса-киса. — заявляет он, а я понимаю, что оказалась права в своих догадках. — Но о том, что ты на нашей стороне, я должен знать наверняка.

То, что он не стал затевать этот разговор при одноклассниках — похвально. Но сказать по правде, я предпочла бы, чтобы он вообще его не затевал. Закатываю глаза, пытаясь ускорить шаг — раз уж избежать общества Лиса не получилось, то можно хотя бы дойти домой побыстрее.

— И что я должна сделать, чтобы ты в этом удостоверился? Присягнуть в верности на учебнике биологии? Поклясться своими гетрами? Кровью подписать отречение от вэшек?

Князев негромко усмехается в ответ. Он легко подстраивается под мои шаги, какими бы они ни были, и я капитулирую — останавливаюсь. Недоверие ашек понятно и логично. Они прекрасно помнят все проблемы, что я учинила им за эти десять лет.

— Не нужно. — Елисей тоже останавливается напротив. — Просто скажи, и я поверю.

Признаю́, эта его улыбка и необоснованное доверие обезоруживают даже меня. Поэтому и ответ получается неожиданно честным:

— Я больше не симпатизирую вэшкам, Князев, и не собираюсь им помогать. Но к твоим ашкам я себя тоже не отношу, поэтому помогать вам тоже не стану. И причины такого выбора я предпочту оставить в секрете.

Мы продолжаем путь к своей улице. Теперь наши шаги почти одинаковые, но у меня не получается понять, кто из нас под кого подстроился.

— Не такой уж это и секрет, — хмыкает Лис и довольно улыбается, а заметив мой недоверчиво-удивлённый вид, продолжает: — Ты изменила своё поведение после разговора с отцом в тот день, когда его в школу вызвали. Очевидно, за следующую провинность он пообещал наказание, которое тебе не понравится. Не будь его, ты бежала бы возглавлять новый конфликт впереди всех, теряя ботинки. Но на чьей стороне бежала бы — всё ещё вопрос.

Слова Князева заставляют споткнуться на ровном месте. Он охарактеризовал ситуацию слишком точно. Точнее, чем могла бы охарактеризовать её я.

— На своей, — ворчу я, не желая признавать, что ответа на его вопрос я и сама не знаю. — Тебе, с твоим умом череп не жмёт?

— Не жмёт, Романова. Но я рад, что ты так обо мне переживаешь.

Рад он, как же. Лис прекрасно знает, что переживать я умею только о себе. И о коте иногда, для разнообразия. Мой эгоизм — это флаг, который я несу впереди себя уже много лет. Он похож на чёрный, пиратский. Поэтому гораздо больше Князевского благополучия меня волнует другое:

— И почему же ты, так легко обо всём догадавшись, не использовал эту догадку для того, чтобы заставить меня помочь своим?

— Не знаю, Ниса-киса, — беспечно хохочет мой спутник. — Наверное, потому что тоже переживаю о тебе.

Это злит меня ещё больше, а разговор начинает нравиться ещё меньше. Хорошо, что мы как раз дошли до развилки между нашими домами. Я останавливаюсь и упираю руку в бок:

— Не надо за меня переживать! — Чтобы заставить перестать смеяться, бью его кулаком в грудь, но не сильно. — И думать обо мне сверх необходимого тоже не надо!

После этой тирады я разворачиваюсь и ухожу в сторону своего подъезда, чтобы оставить за собой последнее слово, но вслед доносится негромкое:

— Не получается. — Кажется, ему уже не смешно. Но потом Князев добавляет уже громче: — У нас игра через два часа, не забудь!

Последнее слово остаётся за ним, а у меня остаётся неоднозначное послевкусие от нашего разговора. Есть у меня с детства особый талант — чувствовать приближение неприятностей. Он даёт о себе знать лёгким покалыванием кожи на затылке. И сейчас я как никогда остро ощущаю, что общение с Князевым ведёт к проблемам. Сам он слишком беспечен, чтобы заметить. Когда не надо — умнее всех, а когда дело касается его самого — дурак.