20. Приговоры

25 октября, пятница

— Здесь самые простые, — заявляет Ива, пока мы с Князевым смотрим на стопку документов высотой почти в полметра: я — с ужасом, а Лис — с благоговением. — Эпизодов немного, дела простые, допросы интересные. Пары часов вам должно хватить для изучения.

Сдвоенное право и без того было последним, и у меня голова пухнет от видов ответственности, названий кодексов и значения Конституции для страны, так теперь ещё и предстоит копаться в старых приговорах почти до самого вечера. Поэтому пока мой партнёр по проекту искренне благодарит учительницу, я украдкой закатываю глаза.

Как назло, погода на улице — прекрасная. Осень расщедрилась на последние тёплые деньки, когда воздух сухой и сладкий, пахнущий землёй и прелыми листьями, когда ветер колет лицо первой прохладой, когда всё вокруг мрачное, черно-серое, ярко-контрастирующее со светлым небом.

— Нужно вычленить из них статистику по видам преступлений, степени наказания, возрасту и полу осужденных… — Князев делит стопку на две поменьше. — Ниса, ты меня слушаешь?

— Угу. — Я отвожу от окон тоскливый взгляд и стараюсь смотреть на покидающих класс ашек без зависти.

Полуянова собирается медленней остальных и выходит за дверь последней. То, что наша с Лисом совместная работа её нервирует, немного поднимает мне настроение. Жаль, что она ушла так рано, не успела увидеть, как объект её собственнических притязаний подходит ближе ко мне с предназначенной для меня стопкой приговоров.

— Где у тебя рубильник, который отключает недовольство? — Взгляд Лиса скользит по мне, проходится с головы до ног и возвращается к глазам.

— Нигде, — я усмехаюсь. — Это неотключаемая заводская опция.

Беру протянутую стопку, оказавшуюся такой большой, что одной рукой не удержать. Тем не менее не могу не заметить, что себе он оставил больше. К тому же Князев уже расплатился за мою помощь, уступив на игру лишний день. Придётся теперь и мне постараться помочь ему, хоть и не хочется.

Поэтому я усаживаюсь за первую парту и раскладываю на ней листы. Князев обосновывается за второй, позади меня. И какое-то время мы молчим, шуршим страницами, скрипим карандашами по бумаге и перебрасываемся редкими и короткими замечаниями по существу прочитанного.

Некоторые приговоры даже оказываются интересными и читаются увлекательней художественных книг, но большинство — нуднее инструкции по установке программного обеспечения. Он них я с трудом подавляю скучающие зевки.

— Сдался тебе этот проект? — ворчу я на Князева, откладывая ещё один приговор в стопку изученных. Оборачиваюсь назад, разминая затёкшие от долгого сидения на одном месте мышцы. — Тебе же всё равно отлично поставят? Зачем столько времени убивать на эту рутину?

— Сдался, — коротко и серьёзно отзывается Лис, не отводя глаз от ровных рядов печатных строчек.

— Для чего? — Поняв, что если продолжу копаться в документах, мой мозг окончательно вскипит, разворачиваю стул и устраиваюсь за партой Князева, подложив изученные им приговоры под локти для большего удобства. — Ты всё равно получишь свою медаль, и тебя преимущественно возьмут в любой вуз.

— Если бы всё было так просто, Ниса-киса, — Князев со вздохом отвлекается от бумаг. — Медаль даст мне плюс пять баллов к результатам экзаменов. Ещё пару баллов добавит волонтёрство в Молодой гвардии. Но там, куда я хочу поступить, бюджетных мест всего десять, а желающие со всей страны.

Лис хмурится, снимает очки и касается прикрытых век кончиками пальцев. Если бы я его не отвлекла, он вряд ли сам заметил бы, что тоже устал.

— Ну поступи не на бюджет, — я пожимаю плечами, достаю из кармана жвачку и кладу в рот. — Не поверю, что твой отец не найдёт денег на обучение сына-отличника.

До того, как уйти в депутаты, Виктор Князев был бизнесменом, причём, довольно успешным. Насколько мне известно, его дело процветает и по сей день, принося владельцу неплохой доход. К чести Лиса, он никогда не кичился собственной обеспеченностью, но то обстоятельство, что родители никогда и ни в чём ему не отказывают, давно воспринимается в школе как нечто само собой разумеющееся.

— Поправочка. — На губах Елисея появляется печальная усмешка. — Он найдёт деньги только в том случае, если я поступлю туда, куда он хочет, а идти в политику по его стопам я не собираюсь.

Надо же, оказывается, ботаникам не чужды проблемы простых смертных. С лёгкой руки Шестакова над образом Князева в моей голове много лет бытуют надписи «придурок», «тупой баран», безропотно следующий воле учителей и родителей. Я привыкла этому верить. А сейчас смотрю на Лиса по-новому. У него тоже есть своё мнение и свои цели, только добивается он их не дебошами, а собственными силами, как взрослый.

— А ты чего хочешь? — задумчиво разглядываю Князева так, словно увидела впервые, но он прежний: те же глаза, цвета первой весенней травы; те же взъерошенные волосы оттенка медной проволоки; те же острые скулы и веснушки.

— Я хочу поступить в РАНХиГС[18] на факультет юриспруденции. Там не только бюджетных мест всего десять, но и платных столько же. И всё же, если наш проект окажется лучшим, Ирина Витальевна направит документы в край с возможностью защитить его там. А если получится занять место на федеральном уровне, получим преимущество при поступлении на юридическую специальность в любом вузе. Таковы условия конкурса, ты что, не читала?

Качаю головой и кривлюсь. Конечно, не читала, мне-то это зачем? Но признаю́, что конкретно для целей Князева план хорош. Почти так же хорош, как сам Лис в роли моего хила. И раз каждый получает свою выгоду, спорить бессмысленно.

— И кем ты будешь после вуза, название которого звучит как локация для рейдов? — легкомысленно интересуюсь я, умышленно смещая фокус с себя.

— Хочу работать в прокуратуре, — признаётся Лис и смотрит на меня, ожидая реакции. А поскольку я не собираюсь смеяться, признавая, что каждый имеет право на мечту, даже если она идиотская, собеседник продолжает: — Эта работа кажется мне куда интересней бессмысленных думских заседаний и приёмов.

Действительно, а кем ещё ему быть с его навязчивым желанием искать правду? Судьёй ещё, разве что.

— По-твоему, копаться в бумажках интереснее?

— Не «копаться в бумажках», а «быть важным звеном в восстановлении социальной справедливости», — Князев усмехается, прекрасно осознавая пафосность собственных слов.

А я продолжаю внимательно его разглядывать. Мысленно зачёркиваю «придурок» и «тупой баран», написанные над его образом почерком Тима и подписываю «идеалист». Кажется, это слово Лису больше подходит.

— А чего хочешь ты, Ниса-киса? — интересуется у меня настоящий Князев, развеивая образ того, нарисованного воображением.

Момент подходящий для того, чтобы тоже похвастаться собственными грандиозными планами. Если бы они у меня были, конечно. Внезапно осознаю, что «назло родителям стать кем-то, кто их не устроит» — совершенно не то, чем можно похвастаться, и не то, к чему вообще следует стремиться. Задумчиво тру подбородок и поднимаю на Лиса взгляд.

Он успел так же, как и я, положить голову на сведённые пальцы, поэтому наши лица теперь слишком близко друг к другу. Но желания отпрянуть назад не возникает. Дистанция между нами, если и была, то давно куда-то испарилась. Князев просто смотрит на меня в ожидании ответа на свой вопрос. Или он ждёт не ответа?

Если податься вперёд на десяток сантиметров, я могла бы исполнить угрозу Полуяновой и коснуться его губ своими. Вот только Ксеньки здесь нет, а без главного зрителя этот театр теряет смысл. Мой взгляд скользит по лицу Лиса к губам и возвращается к глазам. Сейчас зелени в них почти не видно, а моё любопытное отражение в отсутствии очков перекочевало в расширенные зрачки. Кожу щекочет дыхание Елисея, и я понимаю, что мы думаем об одном и том же. О поцелуе.

Но моя игра с Ксенькой, в которой две королевы делят между собой одного короля, не должна коснуться его. Будет неправильно, если Лис решит, что всё по-настоящему. При всей моей нелюбви к ашкам, Князева я не люблю меньше остальных. Он не заслужил. Поэтому вместо того, чтобы отодвинуться или приблизиться, я выдуваю из жвачки огромный розовый пузырь, коснувшийся губ Лиса вместо меня. Беспечно лопаю плотный шар зубами и втягиваю жвачку обратно. Это нехитрое действо мгновенно разрушает очарование момента, развеивая его облачком розового дыма.

— Я хочу закончить с приговорами поскорее — у меня тренировка через полтора часа, — наконец нахожу я ответ на его вопрос.

Князев отводит взгляд и несколько раз быстро моргает — кажется, ему сложнее сбросить наваждение.

— Иди, — произносит он, надевает очки и берёт в руки лист приговора, который отложил, когда я его отвлекла. — Я закончу сам.

Вообще-то, было бы правильней помочь ему. Да и сбега́ть не в моих правилах. Но после того как Лис сам меня только что практически выгнал? Уговаривать тоже не в моих правилах, поэтому коротко попрощавшись, ухожу.

По пути домой я пытаюсь понять причины собственного плохого настроения. Неужели дело в том, что меня волнуют чувства Князева? Нет, не волнуют. Отшивать парней мне не впервой, так откуда взялись эти душевные терзания? Только жалости к ботаникам сейчас не хватало.

И мысли о Князеве сменяют мысли о Тиме. Его я отчего-то не жалела. Но Шестаков терпеть не может жалость, как и я. Вечером во время тренировки я то и дело ловлю на себе его внимательный взгляд, который он тут же отводит в сторону, стоит мне повернуться.

Мы больше не партнёры по спаррингам, больше не одноклассники и больше не друзья. И на вопрос о том, кто мы с Тимуром друг другу ответить оказывается сложнее, чем на вопрос Лиса о том, чего я хочу. Всё стало слишком сложным и непонятным, спуталось и переплелось. И если, общаясь с Князевым, я просто дразню Полуянову, то по Шестакову искренне скучаю. И отчего-то мне интересно, скучает ли он.

Тим не похож на того, кто о чём-то сожалеет. В спарринге с Киреевым он бьётся так, словно за победу дают миллион. Мне же в качестве партнёра снова достаётся груша, и я методично отрабатываю на ней комбинацию ударов со сменой стойки. Чтобы не скучать представляю на месте мешка с песком то Полуянову, то Крапивина, то Константиновскую. В последнее время у меня появилось слишком много кандидатов.

— Шестаков и Котин, соберите макивары, — командует сэмпай, когда тренировка окончена.

В мышцах приятная усталость. Монотонно гудят лампы дневного света. По залу кружатся поднятые в воздух пылинки. Пахнет потом, кожей и сухой древесиной.

— А можно Романова нам поможет? — неожиданно заявляет Тим, ломая привычную схему.

Застываю на выходе из спортзала. Андрей Владимирович усмехается — кажется, он ждал, пока Тим возмутится тем, что дежурить всегда назначают его, а он, вопреки ожиданиям попросил определить меня в помощники.

— Если только она сама не против, — отвечает он после короткой паузы, дав нам возможность поговорить на нейтральной территории под его контролем, никого при этом не покалечив.

Сама бы я к Шестакову не подошла, слишком уж неоднозначно закончился последний разговор, но когда Тим инициатор общения — почему бы и нет? Возвращаюсь в зал и принимаюсь убирать инвентарь, ожидая, пока мой бывший друг и бывший партнёр по спаррингам скажет то, что намеревался. Но он молчит. Не то умышленно нагнетает обстановку, не то ждёт, что я начну первой. Но упрямство и гордость, липкой лентой заклеили мне рот, и из него не вырывается ни слова. Это заставляет Шестакова сменить тактику:

— Слышал, ашки к тебе враждебно настроены, Ниса, — лениво подмечает он, поднимая инвентарь рядом со мной. — Хамят, придираются и необоснованно обвиняют…

С одной стороны, мне должно быть приятно оттого, что Тим наконец-то понял, что перевод к ашкам для меня вовсе не весёлое приключение. С другой — Шестаков вряд ли стал бы заводить этот разговор просто так. Он задумал очередной ход, а какую роль в нём он отвёл мне — пока непонятно.

— Ты теперь занимаешься сбором сплетен? — хмыкаю я, пытаясь понять, к чему он клонит, и по старой привычке поддеваю: — Неужто без меня твоя жизнь стала настолько скучной, Тим?

Стопка макивар в его руках закрывает лицо и эмоций не разобрать. Мы оба изо всех сил показываем Андрею Владимировичу, что мило и дружелюбно беседуем, как когда-то. Что мы снова на одной стороне и переживания сэмпая абсолютно безосновательны. Но каждый напряжён так, словно идёт по минному полю, и любое неосторожное слово может стать последним.

— Ты же знаешь, что мне докладывают лишь самые интересные новости. И информация о том, что некто старательно портит жизнь моей бывшей королеве, показалась мне любопытной.

Мысленно препарируя сказанное, пропускаю мимо ушей заявление о моём «увольнении» и вычленяю главное. Но мне нужен от него не намёк, а признание, поэтому я подталкиваю Шестакова к сути:

— Что ты имеешь в виду?

— То, что новые одноклассники ненавидят тебя настолько, что пытаются подставить, ты ведь не станешь этого отрицать?

— Не стану, — киваю я и складываю макивары в углу. — Но по крайней мере ашки ненавидят меня открыто, и я знаю, чего от них ожидать. С тобой гораздо сложней, Тим. Раз уж тебе так хорошо известно о моей невиновности, значит, это кто-то из наших? Ещё и наверное с твоей подачи?

Он бросает стопку инвентаря поверх моей, ничуть не заботясь об аккуратности. Останавливается напротив. Касается моего локтя, заставляя задержаться, но я и сама стою. Жду ответа.

— Не с моей, Ниса. Ты же знаешь, я и сам не всегда понимаю, чего от себя ожидать. — Шестаков нервно проводит ладонью по светлым волосам. Даже сейчас, глядя в тёмно-синие глаза, не могу разобрать его эмоций. Кажется, в них разочарование, тоска или даже боль. Кажется, он полон противоречий и сомнений. Кажется, Тим так же запутался, как и я.

— И чего ты добиваешься сейчас? — растерянно интересуюсь я. — Задумал новый ход? А какую роль в нём отвёл мне?

— Я хочу войны с ашками. Яркой, эффектной и кровопролитной. Мы столько лет тянули конфликт, и он должен завершиться в этом году победой чёрных. Сама выбери свою роль. Хочешь: будь белой пешкой, которая пострадает вместе с остальными ашками, а хочешь — чёрной королевой, что станет моим диверсантом в тылу противника. Выбери: будешь ли ты на стороне проигравших или на стороне победителей.

Когда Тимур говорит, его глаза светятся азартом, а голос одержимо звенит. Эта увлечённость всегда нравилась мне в нём. Шестаков — истинный лидер, готовый гореть тем, что делает, и вести за собой остальных. Но сейчас его слова отчего-то вызывают во мне не восхищение, а неясную глухую тоску. Оттого, что он больше не обсуждает со мной свои планы, а ставит перед фактом. Оттого, что теперь он сам определяет мои роли. Оттого, что место рядом с ним мне теперь, по его мнению, придётся заслужить.

Он ждёт, что я сделаю выбор прямо сейчас, ждёт обещаний, но вместо этого я устало спрашиваю:

— Кто меня подставил?

Не услышав от меня ожидаемого, Тим печально усмехается и признаётся:

— Со жвачками Кося и Канин придумали. Но чтобы реализовать этот ход, нужен был кто-то из ашек. И я не скажу тебе кто это. Пусть Князев сам разбирается с крысами среди своих. Если ему это по силам, конечно.

От этого становится ещё паршивей. Одно дело догадываться, другое — знать наверняка.

И вроде бы говорить больше не о чем, но мы так и стоим, выдерживая молчаливую дуэль взглядов. По старой привычке мои пальцы поправляют загнувшийся ворот его доги. Тим на мгновение прикрывает веки и тихо выдыхает:

— Иди. — И уже отвернувшись, добавляет: — Я закончу сам.

Блин-малин. Сговорились они с Князевым, что ли? Кажется, о том, что все парни одинаковые, правду говорят.

На этот раз я тоже молча ухожу. На прощание киваю сэмпаю. Нужен ли был этот разговор? Не знаю. Голова гудит рассерженным пчелиным ульем, и в раздевалке я швыряю вещи в сумку так, словно они в чём-то виноваты. Я всё ещё тянусь к Тиму, как к кому-то близкому, родному, привычному. Но ведь желание быть вместе с определённым человеком — это и есть любовь?

Эта мысль, на фоне гудения остальных, царапает сознание.

— Любовь, — повторяю я вслух, когда поплотнее запахиваю куртку на выходе из школы.

И это слово не только не приносит облегчения, но и угнетает какой-то предопределённостью и неизбежностью, словно оно само по себе тоже — приговор.