21. Знаки
27 октября, воскресенье
Приходится загуглить понятие и признаки любви, чтобы разобраться в происходящем. Ради этого я даже рейд пропустила. Пришлось провести глобальный и подробнейший ресёрч[19]. Никогда и ни к одному школьному предмету я ещё не готовилась с подобной тщательностью.
— Чувство глубокой привязанности и устремлённости к другому человеку, — бормочу я, озвучивая вслух страницу из Википедии. — Ощущение глубокой симпатии.
О ней снимают фильмы, поют песни и пишут книги. О ней упоминает библия, пишут трактаты философы и складывают стихи поэты. Из-за неё развязывали войны и истребляли народы. И за всю историю своего существования человечество так и не удосужилось ни доказать существование любви, ни придумать точные критерии, по которым можно было бы определить, любит один человек другого или нет.
— Мяу, — безапелляционно заявляет Арт, у которого однозначно имеется собственное мнение на этот счёт.
Раздражённо дёргая хвостом и усами, кот олицетворяет неудовольствие самим фактом моего исследования и даёт понять, что всё это время я могла бы заниматься чем-нибудь более полезным (нарезать ему буженину, например). Напоминаю на случай, если он забыл:
— Ты всё равно на диете.
Арт не забыл и досадливо фыркает. В отместку за диету он уже успел изорвать в клочья кухонную штору, оставить на диване огромную затяжку и перевернуть мамин любимый фикус. Понятия не имею, как буду объяснять ей кошачий протест против здорового образа жизни, когда она вернётся.
Предпочтя решать проблемы по мере их поступления, я снова листаю страницы интернет-энциклопедий. Они мелькают перед глазами непрерывным калейдоскопом:
— Симпатия… учащённое сердцебиение… желание прикасаться… уважение… поддержка… доверие…
Чем больше я узнаю́, тем больше понимаю, что мои чувства к Тиму — не любовь. Бесспорно, он внешне привлекателен, даже красив. Он интересен и амбициозен, и это мне в нём нравится. Мне импонирует его отчаянное сумасшествие. Но поддержки и доверия в наших отношениях нет. Нет заботы. Моё сердце при виде него не стучит чаще, а его прикосновения не вызывают дрожи, оставляя после себя лишь синяки.
— И если я и люблю кого-то, то только тебя, — констатирую с усмешкой и принимаюсь тискать недовольного моим открытием Арта до тех пор, пока кот не бьёт меня лапой по носу.
Поскольку время рейда пропущено, в Дискорде тишина, а играть одной не хочется, я натягиваю куртку и выхожу на улицу.
Небо затянуто облаками. Грязно-серыми, как мутная вода, в которую макает кисть художник. Опавшие листья под ногами давно променяли яркость на блёклые оттенки коричневого и жёлтого. Ветер легко пробирается под куртку, намекая, что пора бы достать из глубин гардероба стёганый пуховик, но я слишком люблю чёрную кожаную косуху, чтобы его слушать. Ёжусь. Через считаные дни зима накроет город снежным одеялом. В ожидании этого момента на улицах тихо и влажно после ночного дождя.
Хорошее настроение быстро сменяется меланхолией, под стать погоде. Словно вся эта серость и сырость прокралась в душу. Там ведь и без того было неспокойно. Внутри смешались противоречивые чувства, вопросы без ответов и беспокойные мысли о туманном будущем.
После разговора с Князевым я поняла, что собственные планы было бы неплохо пересмотреть. Глупо строить свою жизнь назло кому бы то ни было. Родители слишком увлечены собственными проблемами, чтобы оценить мою жертву по достоинству. Но на вопрос о том, чего хочу и кем вижу себя через несколько лет, ответить не получается.
Ноги сами приводят меня по привычному адресу. Так всегда бывает, когда занятая мыслями голова ими не руководит и я оказываюсь у полуразрушенной серой трёхэтажки. С осторожностью преодолеваю дырку в заборе, чтобы острые прутья сетки-рабицы не оставили царапин на коже косухи. Листья здесь никто не убирает, поэтому ботинки утопают в них, словно в пахнущем затхлостью мягком ковре.
Я привычно пробираюсь в здание через запасной вход. Мысленно пытаюсь нарисовать картинку собственного будущего, но после окончания школы и экзаменов она расплывается на абстрактном «стать кем-нибудь». Сознание растекается акварелью, в которую добавили слишком много воды. Контуры тают, так и не сумев обрести чёткость.
Во время обучения в «В» классе меня это не волновало. Ни Тим, ни кто-то ещё из вэшек не стремился замахнуться выше городского политехнического колледжа. Считалось глупым и неправильным даже просто стараться для того, чтобы подтянуть оценки для более перспективного аттестата. Заикнись кто, что всерьёз готовится к экзаменам — засмеяли бы. Учителя тоже никогда не ставят вэшкам высокой планки: доучились до одиннадцатого класса — уже молодцы.
В противовес моим бывшим одноклассникам все ашки давно определились не только с профессией, но и с вузом. И я среди них — белая ворона. Ну, или чёрный лебедь, если вспомнить обо всех этих шахматных предрассудках. Погруженная в эти мысли, я бреду наверх по усыпанным стёклами и нотными листами ступенькам. Жую сладкую жвачку, чтобы, когда сахар в ней полностью растворится, можно было выдувать пузыри. И только на крыше понимаю, что моё место на старом ящике занято.
Князева я узнаю́ по белоснежной дутой куртке, хоть накинутый на голову капюшон и скрывает рыжие волосы. Случись эта встреча в сентябре, я молча ушла бы, не решившись нарушать его одиночество. Таким всегда было негласное правило, которого мы оба придерживались. Теперь всё изменилось — я подхожу ближе и, поприветствовав его молчаливым кивком, взбираюсь на ящик рядом.
— Ты пропустила рейд, — равнодушно подмечает Лис, не оборачиваясь ко мне.
Князева это место тоже погружает в уныние. О чём бы он ни размышлял до моего прихода, эти мысли ему не нравились. Отвечаю, не собираясь оправдываться или изобиловать подробностями:
— Была занята.
Можно было бы спросить о том, изучил ли он те приговоры, но я не уверена, что мне это интересно. Лис тоже ни о чём не спрашивает, поэтому какое-то время мы просто молчим, рассматривая город с высоты третьего этажа. Там несутся куда-то машины, меняют цвета светофоры, и люди спешат по своим делам, радуясь выходному дню. А здесь, на нашей крыше, жизнь словно поставлена на паузу, причём давно, лет десять назад.
— Ты нашёл того, кто испортил замки шкафчиков в раздевалке? — интересуюсь я, вспомнив о пятничном разговоре с Шестаковым.
— Пока нет. — Князев прячет в карманы замёрзшие руки. — Но обязательно найду.
— Могу сузить круг поиска: здесь замешаны вэшки, но ключ им дал кто-то из твоих.
Эти слова вырываются сами собой, хотя помогать я не собиралась. Скорее всего, я сделала это назло Тиму, запросившему за свою дружбу слишком высокую цену. Лис поворачивается и хмурит брови так, что между ними образуется пара вертикальных складок:
— Откуда такая информация?
— Тим сказал.
— Ну ещё бы, — хмыкает Князев и недовольно морщит веснушчатый нос.
— Зря кривишься. Разговор был достаточно доверительным, и врать он бы не стал.
Вообще-то, Лис мог бы сказать спасибо, но нет — он хмурится. Губы вытягиваются в тонкую линию, а их уголки неприязненно подёргиваются, как усы у Арта, когда он вместо буженины получает лекцию о пользе диеты для кошачьего здоровья.
— Не сомневаюсь. — Лис поворачивается и вглядывается в моё лицо пристальней обычного.
— Чем тогда недоволен?
— Наверное, тем, что между тобой и Шестаковым всё ещё возможны доверительные разговоры, — нехотя признаётся он и предостерегает: — Лучше держись от него подальше.
— Это ещё почему?
— Потому что он опасен, Ниса, и может причинить тебе вред, — говорит Лис серьёзно. — Он не знает меры в агрессии и злости.
Вздыхаю. То, что Тим всегда не любил Князева, мне было давно известно, но теперь вижу, что чёрный и белый короли испытывают друг к другу абсолютную взаимность. Ещё бы. Одиннадцатый год подряд между ними холодная война, которую Шестаков мечтает привести к открытому столкновению.
Но каким бы ни был Тим, я уверена, что он никогда не причинит мне вреда и как бы он ни был опасен, умеет себя контролировать. Лис ошибается насчёт него так же, как и сам Шестаков ошибается насчёт Князева.
— Давай, говори «скажи мне, кто твой друг, и я скажу кто ты», — подначиваю я и, отвернувшись легонько толкаю его плечом. — Будешь точь-в-точь как мои родители.
От этого уровень напряжения спадает, и Лис усмехается:
— Между прочим, взрослые часто оказываются не так безнадёжны, как мы привыкли считать. Я тоже думаю, что мы на восемьдесят процентов состоим из нашего окружения, Ниса, а ещё на двадцать — из воспитания и детских воспоминаний.
Интересная теория. Воображение легко рисует стакан и почти доверху наполняет его водой — чёрной, потому что моим окружением всегда были Тим, Кося, Попов, Тимофеев и Ефименко. Оставшиеся девятнадцать процентов долиты такой же чёрной жидкостью: воспитанием разведённых родителей и воспоминаниями о трагедии в музыкалке десятилетней давности. Ещё один процент — кот, занимающий особую нишу в моём социуме. Арт белый, но недостаточно, чтобы сделать цвет воды в стакане хоть на толику светлей. Тем не менее именно чёрный всегда нравился мне больше других цветов.
— При этом ты сама решаешь, какой тебе быть, — с уверенностью добавляет Лис так, словно тоже увидел этот мой стакан цвета ночного неба в беззвёздную ночь.
— Если бы всё было так просто, — фыркаю я, но понимаю, что Князев прав.
С момента перевода к ашкам я перестала быть полностью чёрной. Общения с Тимом стало меньше, а с Лисом, наоборот — больше. Теперь я, наверное, серая. Такая же, как бетонные перекрытия крыши.
— А что в этом сложного? — Князев спрыгивает с ящика, словно собирается уходить, но вместо этого встаёт напротив.
Чтобы ответить на его вопрос, придётся рассказывать про чёрную краску в стакане, про то, что после ссоры с Тимом мои восемьдесят процентов состоят из Арта и самого Князева, про то, что за дружбу Шестаков запросил цену, которая мне не понравилась. Сейчас, когда Лис стоит напротив, а я сижу на вытертых досках ящика и болтаю недостающими до крыши ботинками, наши глаза почти на одном уровне. Встретившись с Лисом внимательным взглядом, легко перевожу тему:
— Как ты понял, кем хочешь стать?
Единственный минус косухи — слишком маленькие и высоко прорезанные карманы. Подношу к губам озябшие пальцы и выдыхаю на них горячий воздух, вырывающийся белым облачком пара — к вечеру похолодало ещё сильней.
— Я не думал. Это как-то само собой получилось. — Лис неопределённо пожимает плечами, а потом делает шаг ближе и понимающе хмыкает: — Что, никак не можешь определиться?
Он достаёт руки из куртки, ловит мои ладони, которые я всё ещё пытаюсь согреть дыханием, и отправляет их в карманы вместе со своими. Если бы Князев предложил подобный манёвр вслух, я бы категорически отказалась, но в его карманах тепло и я не сопротивляюсь, хотя жест, прямо скажем, спорный.
— Не могу, — тихо признаю́сь я. — Ты спросил, чего я хочу, а я понятия не имею. У меня вообще сейчас ощущение, что когда закончился школа, всё закончится вместе с ней. На Землю упадёт метеорит, и она взорвётся, а всё, что мне знакомо, исчезнет без следа. И меня это даже радует, потому что тогда не придётся ничего решать.
Всё дело в его тёплых руках и мягких карманах. Не удивлюсь, если Лис всё это специально затеял. Словно знал, что мне сейчас нужен кто-то, с кем можно поговорить, и чтобы он, в отличие от кота, ещё и ответить мог. Плечи Князева защищают от ветра, и резкие порывы больше не бьют в лицо. Он добродушно усмехается:
— Не заставляй себя решать, если не хочется. Просто живи. Плыви по течению. Читай знаки.
— Какие знаки?
Скажи я Тиму подобное, он точно поддержал бы идею с метеоритом. Вместе мы представили бы, как красиво и ярко наша планета превращается в космическую пыль. Лис же даёт совет, хоть пока и не очень понятный. И он объясняет терпеливо, подробно, как ребёнку:
— Ну ты определённо гуманитарий — точные науки тебе сложно даются. Ты оказалась в профильном юридическом классе и получила возможность побороться за преимущественное поступление в юридический вуз. Чем не знаки?
— Мой отец тебе, случайно, не приплачивает? — ворчу я, а Лис улыбается.
— Из-за желания делать всё ему назло ты не можешь расставить приоритеты. Я какое-то время назад рассуждал так же, но потом изменил мнение. И теперь, если мой план с поступлением не выгорит, я смирюсь и попробую найти себя в политике. Кто знает, может быть это тоже знак.
Лис рассуждает не как я или Тим — иначе. Так, словно он с другой планеты. Там, где все видят ходы, он видит знаки. Мне интересно слушать, когда он говорит так спокойно и убедительно. Каким-то образом Князев умеет чувствовать, что именно сказать и когда. У его слов есть магия — будущее перестаёт казаться таким неопределённым и пугающим.
И несмотря на то что небо темнеет с каждой минутой, холод настойчивей пытается пробраться под куртку, а ветер норовит сорвать с головы капюшон, мне тепло и спокойно.
— В политике ты тоже был бы хорош, — негромко признаю́сь я и искренне желаю: — Но, надеюсь, тебе удастся исполнить свою мечту.
Ответ Лиса получается очень тихим, но я достаточно близко, чтобы услышать:
— А я надеюсь, что тебе удастся найти свою, Ниса-киса.
Если он это сказал, значит, точно получится. В сознании уже клубятся туманом какие-то мысли. Пока робкие и неясные, им нужно время для того, чтобы оформиться в полноценный план дальнейших действий, но я не тороплюсь — того, что есть на сегодняшний день достаточно.
— Пойдём домой, — произносит Князев, оборвав молчание, в котором нам обоим было комфортно. И заметив мой вопросительный взгляд, добавляет: — Ты замёрзла. Кто вообще ходит в тонкой куртке в такую холодину?
Только сейчас замечаю, что плечи подрагивают от холода. Но уходить совсем не хочется. Отзываюсь рассеянно:
— Я хожу.
Лис недовольно хмурится, делает ко мне короткий шаг, сокращая и без того маленькое расстояние между нами. Достав руки из карманов, он растирает ладонями мои предплечья:
— Ещё заболеть не хватало. — Не оставив возможности пререкаться, Князев подхватывает меня за талию и снимает с ящика. Добавляет с усмешкой: — Не спорь. Я твой хил, вообще-то.
Теперь, когда подошвы моих ботинок касаются земли, смотреть на Лиса приходится снизу вверх, и мне это не нравится. Про то, что наше положение сейчас слишком похоже на объятия, я вообще молчу и, смущаясь, вытаскиваю руки из его карманов. Отхожу на шаг под предлогом приклеить на стену очередную розовую жвачку.
Домой мы возвращаемся молча. Быстрая ходьба делает разговоры неудобными. Я прячу лицо в поднятый воротник косухи и, съёжившись, поглубже засовываю руки в рукава. Стало совсем темно, и фонари залили усыпанные листвой тротуары жёлтым светом.
Мы прощаемся короткими кивками и рассеянными улыбками. Это — тоже знак. Лис ведь сказал учиться читать знаки. Как бы я ни противилась, отношения между мной и Князевым всё-таки приблизились к дружеским. Сейчас мне позарез нужен друг, хоть какой-нибудь, а в отличие от Тима, Лис не просит за свою дружбу ничего взамен. И даже если завтра мы снова найдём повод разругаться с ним в пух и прах, ненавидеть и бояться его, как когда-то у меня уже не получится.