24. Нежность

6 ноября, среда

С приездом мамы в квартиру вернулась жизнь. В день её приезда мы заказывали пиццу и до полуночи засиделись на кухне. Мама рассказывала о том, как прошла командировка, о пирожках с вишнёвым джемом в кафе на первом этаже гостиницы, о задержке рейса и потерянном в аэропорту багаже. Я в ответ поведала ей об Арте, о планах на зимние соревнования, об учёбе, о проекте по праву, и даже немного о Князеве (без подробностей).

В отсутствии близких (да и вообще каких бы то ни было) подруг, о том, что такое любовь, я могла бы спросить у мамы. Но что может рассказать мне о ней, та, кто до сих пор любит человека, который её предал? Теоретически папе о любви должно быть известно больше, но я не уверена, что хотела бы слушать о чувствах к старшей-Полуяновой. Да и не те у нас с отцом отношения. Поэтому я добавила любовь в список вещей, которые, может, и существуют, но наукой не доказаны. Помимо любви, там уже есть инопланетяне, параллельные вселенные и телекинез.

С тех пор как Лис заручился моим обещанием войти в состав команды по баскетболу, к урокам добавились ещё и тренировки. Началась подготовка к игре с бэшками (как будто и без того было мало забот). И во время этих игр меня радует лишь одно: моё общение с Князевым злит Полуянову. Других плюсов у моего нового графика с полным отсутствием свободного времени нет.

Но я не жалуюсь, а стараюсь, понимая, что если уж дала обещание, не позволю своей команде ударить в грязь лицом. Поэтому с силой бью по мячу, веду, уворачиваюсь от защитников и искренне радуюсь каждый раз, когда мяч попадает в кольцо. И несмотря на спорное отношение к моему участию в игре Ксеньки и Шумилова, даже они признаю́т, что без меня им с противниками не справиться.

— Как вышло, что ты втянул меня в свою секту «выжимать из каждой минуты как можно больше»? — возмущаюсь я, когда после тренировочного матча мы вместе выходим из школы.

Лис улыбается

— А тебе не нравится?

— Мне гораздо больше нравилось проводить вечера за игрой, чем вот это всё, — признаю́сь я, но, заметив, что Полуянова провожает нас взглядом, снижаю градус возмущения, замедляю шаг и сокращаю расстояние между нами.

Уступив уговорам Князева, я всё же сменила косуху на удлинённый чёрный пуховик, но в приближении первого снега погода стоит пасмурная, тёплая и безветренная, поэтому я расстёгиваю замок, позволяя прохладному воздуху колоть кожу.

— Потерпи, Ниса-киса, — успокаивает Лис. — Вот выиграем у вэшек, и снова будешь наслаждаться спокойствием. Хотя я бы на твоём месте лучше к экзаменам готовился. Твоя беспечность иногда меня поражает.

Князев выглядит довольным. Стянув с головы белую шапку-бини, он ерошит пятернёй рыжие волосы. Школа с тяжестью чужих взглядов остаётся позади, и мы выходим на пустую аллею с рядом деревьев по обеим сторонам.

— Это я беспечная? А кто собрался побеждать вэшек в турнире по баскетболу? — Наступая грубой подошвой ботинок на подмёрзшую лужу, с хрустом ломаю тонкий слой льда. — Я даже не знаю, в каком случае последствия будут хуже: если они выиграют или если проиграют.

Тим ведь не сумеет оставить проигрыш без ответного удара. Он не умеет проигрывать, я слишком хорошо это знаю по десяткам соревнований, которые мы пережили вместе. Проиграв, он мстит. Всегда. Но беззаботно улыбающийся Лис об этом не подозревает:

— Всё будет в порядке, не переживай.

Вообще-то, переживать не в моих правилах. Я ведь всегда сломя голову неслась навстречу опасностям и сомнительным авантюрам. Раньше. Сейчас что-то изменилось. Когда я осознаю, что именно, даже останавливаюсь посреди аллеи, настолько ответ меня поражает.

— Со мной — будет. А будет ли всё в порядке с тобой?

Лис по инерции делает несколько шагов, но потом останавливается и возвращается. Недоверчиво клонит голову к правому плечу. Его взгляд мгновенно теряет показную легкомысленность, которая только что искрилась в зелёных глазах, словно светлячки в летней траве.

— Ты волнуешься… за меня?

Его это шокирует даже больше, чем меня саму только что. И застыв вот так, напротив, мы стоим и смотрим друг на друга, словно увидели впервые.

— Почему? — тихо спрашивает Князев.

Белая шапка-бини сжата в его кулаке. В расстёгнутом вороте куртки, рядом с тонкой нитью старого шрама пульсирует сонная артерия. Во взгляде что-то щемящее, хрупкое, трогательное, что-то такое, чему я пока не могу подобрать объяснения. Ответить на его вопрос тоже оказывается очень сложно, но я всё же пытаюсь:

— Просто не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Лис так близко, что соображать становится сложно. Чувство, охватившее меня сейчас, похоже на музыку. На что-то классическое, трепещущее, вроде Шопена, с мягким тембром, плавной мелодией и спокойным ритмом.

— Нис, — произносит он негромко и, сделав полшага, оказывается настолько близко, что куртки, чёрная и белая, шуршат от соприкосновения.

Князев осторожно касается моей ладони, переплетает пальцы, ждёт: оттолкну или нет. Но я не в силах оттолкнуть, потому что тогда та музыка, которую, я уверена, слышим мы оба, оборвётся. Мне нравятся, когда его тёплая ладонь касается моей. Нравится, когда Лис произносит моё имя так тихо и почти не дыша. Нравится, как он смотрит на меня так. Он ведь так даже на стопку приговоров неделю назад не смотрел.

— Помнишь, в тот день, когда обрушилось крыло музыкалки, — начинает он отстранённо и продолжает сбивчиво, воскрешая в сознании тяжёлые воспоминания. — Когда меня достали из-под завалов, ты была рядом. И потом, когда всё закончилось, и каждый из нас пошёл дальше своей дорогой, не проходило ни дня, чтобы я не думал о тебе…

Смотрю на него заворожённо, словно в трансе. Князев когда-то спрашивал, где рубильник, отключающий моё недовольство. Кажется, где-то здесь, в центре ладони, где он сейчас вырисовывает круги большим пальцем. Я ведь почти не помню тот день, лишь отголоски ощущений. Разных. От паники и страха до спокойствия и уверенности в том, что теперь всё будет хорошо. Сейчас, глядя в глаза Лиса — зелёные, с жёлтыми крапинками на радужках, я чувствую то же самое. И это приятно.

Настолько, что когда Князев наклоняется ко мне, я не только не собираюсь его отталкивать, но и сама приподнимаюсь на носочки и тянусь навстречу. Когда-то я уже целовалась в летнем лагере. Это было из любопытства и на спор, а единственное слово, которым я могу описать собственный опыт — «мокро». Первым делом после того поцелуя мне хотелось почистить зубы и прополоскать рот (что я и сделала, не откладывая в долгий ящик, оставив несчастный, только что поцелованный объект, недоумённо смотреть мне вслед).

Сейчас любопытство тоже присутствует, но о нём я почти не думаю. Тело живёт собственной жизнью, отодвинув сознание и здравый смысл куда-то на второй план. Веки сами собой опускаются, пальцы руки, что не находится в плену его пальцев, тянутся к рыжим волосам, завивающимся у шеи. Я привыкла считать, что они жёсткие, похожие на медную проволоку, но они мягкие, как шерсть у Арта. Губы находят губы на ощупь, на инстинктах, вслепую, по прерывистому дыханию. Лис привлекает меня ещё ближе, но и я за шею тяну его к себе. Сложно понять, кто из нас целует, а кто позволяет себя целовать. Слишком запуталось всё: мысли, языки, пальцы.

Этот поцелуй жадный и пьянящий. Он кружит голову не хуже аттракционов в парке. Плевать на то, кто нас увидит и что подумает. Есть только мы двое, а остальной мир исчез, растворился, потерял очертания в розовом тумане, имя которому — нежность. Это она такая хрупкая. Она звучит музыкой Шопена и трепещет в груди полупрозрачными крыльями сотен разноцветных бабочек. Мы оба одинаково тонем в ней, ошеломлённые силой притяжения друг к другу.

Но Князев первым вспоминает о существовании остального мира и здравого смысла:

— Мы не должны… — его голос слишком неуверенный, а губы всё ещё в паре миллиметров от моих.

Блин-малин. Знаю, что в моих силах сейчас переубедить его. Достаточно лишь сказать шёпотом пару слов, и Лис сдастся. А может, даже слов не нужно, и он передумает, если я снова коснусь губами его губ. Пальцы сильнее сжимают рыжие волосы. Не хочу его отпускать, но и настаивать не могу. Это меня ведут любопытство, удовольствие и желание насолить Полуяновой. У Князева другие мотивы — более правильные, честные, настоящие.

— Не должны, — киваю я, отвожу взгляд и отстраняюсь, но мои пальцы всё ещё переплетены с его.

— Сейчас, когда через несколько месяцев выпускной, проект, экзамены, поступление… — Он продолжает убеждать самого себя, и я усмехаюсь.

Моё появление в его классе действительно принесло Лису проблемы, но вряд ли именно те, что он предполагал.

— У меня само́й в феврале важные соревнования, и ввязываться в отношения сейчас будет ошибкой, — помогаю я. — Давай будем просто друзьями, ладно?

— Ошибкой, — эхом повторяет Князев и отстранённо кивает. — Ладно.

Но когда он отпускает мои пальцы, у меня внезапно портится настроение. Наверное, потому, что из-за тренировки по баскетболу и вечерней тренировки по карате у меня не осталось времени на игру. У развилки между нашими домами мы с Лисом коротко прощаемся и расходимся в разные стороны.

Мама до вечера на работе, и я наскоро перекусываю йогуртом и гранолой.

— Кыш! — безуспешно пытаюсь я согнать со стола Арта. Кот уже успел лизнуть йогурт с обратной стороны крышки, но больше ему нельзя. — Тебе такое вредно!

Собеседник фыркает, выражая крайнюю степень несогласия со сказанным.

— Хотя признаю́, того, что вредно, обычно больше всего хочется, — согласно киваю я и с полным ртом хрустящих хлопьев сообщаю: — Я вот, представь себе, поцеловалась с Князевым.

Кот внимательно слушает, положив на стол обе пушистые лапы и, воспользовавшись его вниманием, я продолжаю:

— Ты спросишь: почему это вредно? Да потому что не стоило этого делать. А если и стоило, то в присутствии Ксеньки. Без неё — какая в поцелуе польза? Хотя теперь я понимаю, что в Лисе ей нравится. Он… — мне вдруг становится сложно подобрать верные слова, поэтому я ограничиваюсь одним: — Он классный. Даже несмотря на то, что рыжий и с веснушками и дурацким именем. Всё равно классный. А целоваться с ним — приятно. И это так странно, правда?

Арт, судя по всему, сказанное странным не считает и вообще слушает невнимательно, уделяя лежащей на столе крышечке от йогурта гораздо больше внимания, чем мне. В конце концов, воспользовавшись моей рассеянностью, он лапой скидывает крышку на пол и, прежде чем я отбираю добычу, успевает лизнуть её ещё раз. Но вместо того, чтобы отругать его, я продолжаю рассуждать:

— Предположим, я поцеловала его потому, что привыкла делать то, что хочу, но почему тогда так не хочется отдавать его Ксеньке? — интересуюсь я у кота, поскольку больше не у кого. — Она ведь не влюблена в Лиса, а просто привыкла считать своим. Так же, как Тим считал своей меня. Все эти «я должна была быть с ним» — это не про чувства, а про собственничество. Хотя я в этом не специалист, конечно.

Вместо ответа кот с довольным видом облизывает лапу и умывает испачкавшуюся в йогурте морду. Он не даёт советов, но того, что хотя бы умеет слушать, мне достаточно.

На тренировке я всё ещё погружена в раздумья. Мысли об отношениях с Князевым отвлекают даже сейчас, когда отношений, как таковых в принципе не существует. Сэмпай трижды делает замечания, когда я делаю совсем не те упражнения, что требуется, но сосредоточиться слишком сложно.

— Романова, хватит витать в облаках! — рявкает он в очередной раз. — Встань в пару к Селезнёвой.

Для спарринга всё же приходится собраться и выкинуть лишнее из головы. Тиму в качестве соперника, наконец, достался Киреев, и Шестаков явно рисуется, привлекая к себе внимание. Вижу, как смотрят на него девчонки, и усмехаюсь.

Ритка Селезнёва на год младше, но боец она неплохой. Как и у меня, у неё красный пояс. К тому же если я сегодня — рассеянна, то оппонентка — собрана, как никогда и бьёт с непривычным ожесточением. Ухожу в защиту, блокирую удары и уворачиваюсь. Тренировочный бой заканчивается вничью.

— Ты сегодня дралась, как в последний раз, — поддеваю я Селезнёву в раздевалке, запихивая в сумку куртку от доги.

Ритка в ответ усмехается, но в этой усмешке мне мерещится что-то злое и обиженное.

— Это ты что-то совсем сдала, Ниса, — заявляет она и, стянув штаны, скатывает их в аккуратный ролик, чтобы не помять. — Тебя спасает лишь то, что ты на особом счету у сэмпая и он не обращает внимания на твои промахи.

— Разве?

Мне резко перестаёт нравиться этот разговор. Нет никакого особого счёта. А если и есть, то с любимчиками Андрей Владимирович, наоборот, гораздо строже, чем с остальными.

— Ты это к чему? — Сложив форму в сумку, я накидываю куртку, но уходить не спешу.

Жду ответа. Подругами мы с Риткой никогда не были, но отношения с ней всегда были ближе к лояльным. Она учится в десятом «Б» — бэшки вообще со всеми поддерживают нейтралитет. То, как сейчас она сочится язвительностью мало напоминает нейтралитет.

— К тому, что пора перестать быть высокомерной дрянью, Романова и смотреть на остальных, как на челядь, — фыркает Селезнёва и, закинув сумку с формой на плечо, обходит меня, по пути толкая бедром и давая понять, что разговор на этом окончен.

Блин-малин! Ни на кого я так не смотрю! Хочется догнать её и вцепиться в волосы цвета мышиного хвоста. Но я вовремя одёргиваю себя и коротко выдыхаю. Во-первых, в её словах есть подтекст — в них есть обида, а с Селезнёвой мы вообще в последние месяцы почти не пересекались. Значит, эта обида не её.

И, шагая следом за ней, я легко получаю ответ на вопрос, который не задала: у школы Ритку ждёт Тим. На том же самом месте, где он когда-то всегда ждал меня. Шестаков широко улыбается ей и при встрече берёт её за руку. То, как он при этом скользит по мне полным демонстративного безразличия взглядом, не оставляет сомнений в том, что главный зритель этого театра — я.

Но вместо того, чтобы аплодировать, просить повторить представление на бис, или как-то иначе отреагировать, я спокойно смотрю вслед удаляющейся в темноту парочки. Вот, значит, чью обиду высказала мне Ритка. Но вместо того, чтобы ощутить ревность, я жалею Селезнёву, понимая, что когда Тиму надоест, она прольёт немало слёз — все отношения Шестакова заканчиваются одинаково. И я даже рада буду, если он сдвинет фокус внимания с меня на кого-нибудь другого.

Надеваю наушники и, подобрав нужную композицию, шагаю по вечерним улицам, глядя на то, как шагает рядом со мной длинная тень. Теперь, когда в концентрации внимания отпадает необходимость, я позволяю себе снова погрузиться в мысли о Князеве и сегодняшнем поцелуе. Улыбаюсь, а в наушниках играет Шопен.